Вдали от трона и от неё (1/1)

- Вставай, милая, уже светает, - Генрих слегка потряс за плечо милую блондиночку, всё ещё дремавшую на его загорелой, могучей груди. - Ступай, - пояснил он, гладя на милашку, поднявшую на него сонные, вопросительные глаза. Ей явно не хотелось так быстро покидать тёплую постель Беарнца, тем более, как она уже догадывалась, она вряд ли туда вернется. Генрих задумчиво глядел на светлые кудри своей случайной любовницы и пытался вспомнить её имя: "Катрин, Жанетта, Лизетта...". А впрочем, не все ли равно? Он будет звать её просто " милой", пока она не покинет его покои. Сколько их уже было и сколько их еще будет, этих случайных ночных фей, скрашивающих его будни? Девушка не спеша затягивала корсет, когда в дверь постучали: - Ваше Величество, гонец из Парижа, - лакей, без особых церемоний, заглянул в дверь. Генрих был равнодушен к правилам этикета , в отличие от царствующего Генриха 3. И все обитатели замка в Нераке прекрасно знали об этом. Наваррский резко вскочил на ноги, кое-как оделся и бросился в переднюю, забыв о блондинке. - Когда явился? - на ходу застегивая колет, спросил он. - Вчера вечером. И...- слуга не договорил, так как Беарнец, на полном ходу, круто развернулся в его сторону. - Вчера?! Я велел гонцов из Парижа отправлять ко мне немедля! - Но...Ваше Величество, было уже поздно и, вы изволили...к тому времени, отправиться в опочивальню с ...- залепетал в испуге, слуга. - Где он?! - В кабинете. Наваррский, бросив слушать объяснения лакея, быстрым шагом направился в кабинет. Распахнув дверь, он остановился в изумлении ; перед ним был обычный крестьянин, который стоял, прижавшись в углу, и в смущении мял в руках подобие шапки. Из его малосвязного рассказа Генрих узнал, что у него послание от "дамы из Парижа" и, что сам крестьянин принадлежит семейству Ториньи, чьё поместье находится недалеко отсюда, в По. Он вытащил из-за пазухи, пропахший потом, конверт и, получив несколько экю, удалился, кланяясь и прося Бога продлить дни короля Наваррского. Генрих уселся к кресло, нетерпеливо разорвал конверт и погрузился в чтение. Он ни секунды не сомневался, что письмо от Марго. Изящным маленьким почерком, который он сразу узнал, очень осторожно, без упоминания каких-либо имён, Марго подробно описывала ситуацию при дворе и умонастроения всех, интересующих его особ. В конце была фраза на латыни, которую её, не столь образованный супруг, не смог перевести. Генрих чертыхнулся. При его дворе никто не владел латынью. Марго наверняка это знала. Так какого черта, ей понадобилось писать на латыни в конце письма? Он откинулся в кресле и задумчиво уставился на стол. Какую, однако, осторожность она проявила, отправляя ему послание. И сам текст был весьма расплывчатым и непонятным. Для любого, кому оно могло бы попасть в руки, но не для него. Он понял прекрасно всё, что было написано, даже между строк. Марго могла напустить туман для кого угодно, только не для Генриха. Он всегда понимал её с полуслова, угадывал ход её мыслей, предсказывал действия. Они явно были одного поля ягодками..... Генрих вновь почувствовал тоску в сердце. Ему действительно не хватало её. Только сейчас он понял, что положение Марго в Париже более серьезно, чем он себе представлял, когда бежал из Лувра. Да, он знал, что её заподозрят в помощи мужу, что возможно, она попадет в опалу к брату-королю. Но он не представлял себе, что Королева-мать сделает её настоящей пленницей и миньоны Генриха Валуа будут настолько вызывающе вести себя с сестрой короля. Беарнец устремил взгляд на сад за окном. Как прекрасна его земля, его Наварра! Марго могла бы сейчас любоваться этим прекрасным садом, вместе с ним... - Просто судьбе было угодно соединить нас...- вспомнил он её слова, в ту ночь, перед охотой, в Лувре, когда они намеревались сбежать вместе, с помощью Ла Моля и Коконаса. - Да, судьбе было угодно соединить нас....Мы могли бы быть счастливы, - ответил ей Генрих. Он и сейчас был в этом уверен. Они могли бы быть счастливы, здесь, в его прекрасном краю, где, казалось бы, нельзя быть несчастливыми. Вместо этого, Марго прозябает под гнетом матери и брата, запертая во враждебном Лувре, любуясь лишь хмурым небом Парижа из окон своих покоев. Нет, Генрих не испытывал угрызений совести, из-за своего внезапного побега. Он не мог тогда поступить иначе. Марго сама не простила бы ему такого риска... Он услубился в воспоминания ночи, предшествовавшей побегу....Он был искреннен с ней, когда сказал что любит. Марго не верила...Трезвость взглядов не изменила ей одной? Он заблуждался? Или...Или он первый понял, что с ними происходит в присутствии друг друга? Он и сейчас не был уверен в ответе...По телу вновь пробежала горячая волна... Он вспомнил, как рискуя жизнью, ночью пробирался в Лувр, в спальню Марго...Забыв про ежеминутную опасность, он больше не в состоянии был сдерживать переполнявшую его страсть, он должен был быть с ней в ту ночь...Странно, Генрих, не без оснований, считал себя искушенным в любви. Но Марго была поистинне достойной соперницей. С ней он не был завоевателем, не был охотником. Она играла на равных, она сама была охотницей. И Генриха завораживала эта игра. Впервые ему встретилась женщина, которая изнывая от ласк, не покорялась до конца. Отдаваясь со всей страстью, не принадлежала ему целиком. И это дразнило и манило к ней ещё больше. Генрих понял, почему Ла Моль так обезумел от любви к Маргарите. Наваррский всегда пребывал в уверенности, что сможет удержаться от любых искусительниц и, до конца не потерять головы, по дороге к трону...Но Марго нужна была и здесь. В восхождении на престол она была для него незаменимой союзницей. Генрих мчался тогда, как сумашедший, из Парижа. Но несмотря на это, сделав первую же остановку, он немедленно принялся писать письмо Маргарите, в самых ласковых выражениях, на какие был только способен, прося простить его за побег и невозможность простится с ней. Оглядываясь на дорогу в столицу, на которой еще клубился дым, Беарнец с тоской произнёс: - Ни о чем, оставленном в Париже, я не буду сожалеть так, как о своей жене... - Да бросьте, сир, любимая женщина....Любовь несчастного провансальца возбудила в вас инстинкт собственника..., - снова вспомнились слова Рене, уводившего Генриха тогда, в день побега, садовыми дорожками, к задним воротам Лувра. Наваррский криво и иронично усмехнулся: - Если бы всё было так просто, Рене...Если бы всё было так просто...