2. Прорицание. - 3. Размышления. - 4. Разговор. (1/1)

2. Прорицание Когда я наконец вошёл в свой кабинет на положении полноценного работника, на моём рабочем столе громоздилась целая гора бумаг?— номера ?Нью-Йорк Оракл?, бюллетени Конгресса, самиздатская газетёнка аврората ?Будь начеку!?, корреспонденция, которую по тем или иным причинам доставляли сюда (переписка с домашнего адреса не приветствуется). Кроме того?— подшивки старых газет и журналов, поблёкшие от времени колдографии нелепо дёргаются, и стопка личных дел?подозреваемых.Я как раз собирался вернуться изучению одного из них, посвящённого некоему мистеру Кристоферсону, как вдруг заметил записку, маркированную красным ярлычком ?ОЧЕНЬ СРОЧНО!??— записку от моего самого важного информатора, Кати. Катя была из русских эмигрантов, и её полное имя звучало неправдоподобно сложно?— Катери-ина Борис-овна Цар-ско-сель-ских?— так что мы условились, что я буду звать её ?Катя?. Записка призывала как можно скорее встретиться и была датирована ещё ноябрём. Я тихо выругался, помянув Мерлина и его белые тапочки. Перерыл несколько раз бумаги, что-то падало на пол, листки испуганно разлетались по кабинету, превращаясь в гигантских бабочек с узором из типографских знаков на крыльях?— больше от Кати ничего не было. С тех пор прошёл уже почти месяц. Да, отлично, Персиваль, вот тебе и плоды индивидуального метода работы?— никто и пальцем не пошевелил, чтобы предупредить… впрочем, если и пошевелил, то предупредил явно не меня, а… так, успокойся. Возможно, всё не так плохо. Я накинул плащ и поспешил в Бруклин.От сердца сразу отлегло?— дверь открыла вполне себе живая и здоровая Катя. То есть, конечно, относительно ?живая и здоровая??— как все Подлунные, она всегда выглядела как-то не от мира сего. Катя смерила меня с ног до головы своими пустыми серебристыми глазами и жестом пригласила войти, а сама направилась на кухню, где, как я слышал, уже вовсю свистел чайник. Двигалась Катя как сомнамбула, а это означало, что я пришёл как нельзя кстати: возможно, именно сейчас она узнаёт что-то новое.Маленькая и тёмная квартирка с постоянно занавешенным плотными шторами окном, здесь как будто ничто не говорит о магии, если не считать того, что поднос с чашками и чайником сам вплывает по воздуху в комнату, а за ним всё так же отстранённо, словно во сне, следует хозяйка. Мы садимся в кресла по обе стороны маленького шахматного столика, на который плавно опускается поднос. Катя молчит. Я разливаю чай и жду.Очень медленно и смакуя допиваю вторую чашку?— русские знают толк в заварке?— когда, наконец, раздаётся голос.—?Так ты нашёл его?—?Его?—?Ребёнка, Персиваль. Ребёнка с силой.Она, похоже, о том несчастном. Как его… Бэрбоун.—?Он мёртв. И это был не ребёнок…Катя вздыхает.— Жаль… а в прошлый раз ты был другой. —?Мда?Снова долгая пауза. Я развлекаюсь тем, что пытаюсь превратить неизменное катино печенье ?Мария? во что-нибудь более интересное. Впрочем, повар из меня никудышный. Я как раз вожусь над трансформацией шести положенных друг на друга печенек в 1) булочку с кунжутом 2) ломтик сыра 3) дольки помидора 4) котлету 5) ещё одну булочку 6) горчицу — когда раздаётся жуткий хрип, а катина голова запрокидывается назад. Это означает, что сейчас я услышу что-то очень, очень важное. Ради таких моментов стоит поскучать с полчаса…Её голос меняется до неузнаваемости.—?Они… они ближе, чем ты думаешь… но… не сможешь в одиночку… нужен проводник… путь глубокий и тёмный… очень тёмный… темно, темно… и… близко… под ногами… Дальше она бормочет что-то непонятное, кажется, по-русски?— ни слова не могу разобрать?— и снова продолжает:—?Твой… враг… это… твой… проводник… древние… знания… Старого… Света… но… цена… смерть!Последнее слово Катя выкрикивает, всё её тело выгибается, по нему пробегает судорога, и?— словно бы тень отлетает в тёмный угол?— вдруг её лицо становится светлее, мышцы расслабляются, и Катя обмякает в кресле. Мой недоделанный гамбургер, оставленный без внимания, снова мутирует в печенье. Через пару минут хозяйка этой сумрачной комнаты вновь открывает глаза?— теперь они серо-голубые, с жёлтым кольцом вокруг зрачка?— и немного застенчиво улыбается.—?А, мистер Грейвз! Наверное, я опять… что-то наговорила здесь…—?Всё в порядке, Катя. Мы просто пили чай. Твоё здоровье!А вот чай в коньяк гораздо проще получается.3. РазмышленияЯ пытаюсь понять, что, собственно, мне удалось узнать. Приход был самый настоящий?— в этом сомнений нет?— но как-то… неопределённо всё. (Надо сказать, я?— один из немногих, что вообще работает с Подлунными. Конгресс считает, что их видения?— ненадёжный источник, однако старая добрая Катя уже помогла мне в нескольких чрезвычайно сложных делах, и я склоняюсь к несомненной пользе нашего сотрудничества. Хотя, возможно, дело ещё и в личном контакте. Катя как-то сказала, что моё присутствие оказывает на неё полезное расслабляющее действие, что она чувствует себя и открытой, и защищённой. Как любопытно иногда женщины выражают свои чувства…)Вернувшись в шахту МАКУСА, я первым делом направляюсь к омуту памяти, чтобы ещё раз просмотреть сеанс. Так. ?Они??— это, несомненно, Дагониты. Именно по этому вопросу мы с Катей и работали в последнее время.И они ?близко?. Буквально ?под ногами?. Под ногами у кого?..?Проводник??— это уже интереснее. Учитывая, что проводником является мой ?злейший враг?, обладающий некими ?древними знаниями Старого Света?.Иногда я думаю?— действительно ли личность Подлунного не вмешивается в процесс приёма информации? Я знал одного дряхлого дедка с тем же даром, так вот, он каждый раз, когда случался приход, неизменно заканчивал сеанс словами ?туды её в пень?. Не слишком пафосно, правда?Внезапно мне становится смешно. Либо я?— как, кажется, все и считают вокруг?— действительно тронулся умом от пребывания в склянке, либо всё слишком хорошо складывается. ?Хорошо? в ироническом смысле.Потому что не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять?— речь идёт о немецком психе. Кто-кто, а я с особым пристрастием изучал дело Гриндевальда, после того, как. Вы знаете.А смешно мне потому, что?— сами посудите: псих-то ведь совсем рядом, в следственной камере МАКУСА. Но только он под арестом, и никто его выпускать не будет. Особенно если учитывать, что просьба будет исходить от ?пережившего нервное потрясение? Грейвза, основывающегося на показаниях ?чокнутой прорицательницы? с сомнительным статусом гражданства. А также?— если помнить тот факт, что самое страстное желание упомянутого Грейвза, не раз произносимое им при свидетелях с весьма солидным статусом и достойной репутацией — своими собственными руками придушить ублюдка…Возможно, есть какой-то другой способ (какой? Не ври себе, Персиваль…).Возможно, есть…4. РазговорЕсли способ и был, я его в упор не видел.Единственное, на что я решился?(вполне сознательно)?— для начала поговорить с обитателем следственной камеры Геллертом Гриндевальдом, он же арестант номер такой-то, обвиняемый по статьям таким-то и таким-то (длинный перечень).В конце концов, мы с ним так и не говорили ни разу… на равном положении… в смысле размера.Спустившись на нужный этаж, я с приятным удивлением обнаружил, что камеру охраняет никто иной, как Бродски?— мой собственный ученик и один из младших Авроров (какой-то противный тонкий голосок в голове сразу начал перечислять все его слабые стороны, так хорошо мне известные?— проблемы с невербалкой, плохо переносит Обливиэйт. Впрочем, к Империкусу вполне устойчив. Левша.) Увидев меня, Бродски сразу подобрался и просиял улыбкой. —?Мне нужно поговорить с арестантом №***.Ага, замялся. Разговоры, стало быть, либо запрещены, либо по каким-нибудь адовым грамотам с пятьюдесятью печатями и подпиской о неразглашении.—?Мистер Грейвз… вообще-то разговоры запрещены.Тааак… значит, грамота…—?Но для Вас сделано исключение… в силу… предписания заведующей отделом реабилитации Гордон.Ааааа, душка Гордон! Как полезно иногда пригласить психотерапевта выпить по бокалу вина в приятной обстановке. Особенно если психотерапевт?— очень и очень привлекательная женщина.—?Надо только будет заполнить вот этот бланк…Бюрократия, дети мои?— вот что разрушит однажды мир, который мы знаем.После того, как покончено с формальностями, я наконец прохожу в камеру прямо сквозь закрытую и очень надёжную на вид дверь?— такая вот штука системы охраны.Гриндевальд.Гриндевальд сидит спиной ко мне, на полу, прямо по центру, и неотрываясь смотрит в стену.—?Что-то интересное показывают?Даже не видя его лица, я чувствую, как его губы раздвигаются в улыбке.—?О да. О-о-очень интересное, Перси.Очень медленно, он встаёт и не спеша поворачивается. Я был прав?— улыбка разрезает лицо от уха до уха. Ох и подкрасить бы её кровью из разбитого рта…—?Чему улыбаешься?— Рад тебя видеть в добром здравии, только и всего.Я быстро материализую стул и усаживаюсь. Гриндевальд делает шаг назад, и тоже садится на скамью напротив. Не отводя при этом своего жуткого взгляда?— один зрачок сужен, другой расширен. Травма? Болезнь? Странный он человек.Молча, я изучаю его (вот и ?разговор?!) Светлые до белизны волосы, усы потихоньку сливаются со скольки-то-там-дневной щетиной. Достаточно широкие плечи; экономное положение тела в пространстве навевает на мысли о каком-то крупном хищнике?— пантера?..?— я вспоминаю, что он что-то упоминал о ?физической красоте?, которую ?ценят в Дурмстранге?. Дурмстранг. Школа волшебства и магии где-то в Европе.В Старом Свете.— Любуешься, а, Перси?—?Для тебя мистер Грейвз.Надеюсь, это звучало достаточно холодно, чтоб отморозить ему что-нибудь важное. Наш контакт?— глаза в глаза?— продолжается. Разные зрачки становятся словно бы центром Вселенной, но вместе с тем я не могу не замечать и других вещей?— многолетняя практика всегда бдящего Аврора?— например, того, что улыбка так никуда и не делась, но стала, вроде бы, более хищной.—?Зачем же так официально. Я уже достаточно унижен.(Он не выглядит униженным. Он выглядит как минимум хозяином этой камеры. Этого места. Королём, который уединился для того, чтобы обдумать какое-то очень важное государственное дело.)Внезапно контакт распадается, мы оба отводим взгляд?— одновременно.Я уже открываю рот, чтобы произнести всё, что собирался, но он опережает меня.— Давай уже, задавай вопросы.Вместо своей заготовленной речи со множеством психологических уловок и полунамёков я выпаливаю.—?Что ты знаешь о Великих Древних?Его лицо не меняется, нет.Меняется сам воздух в камере.Он становится темнее.