Chapitre I (1/1)

В том хаосе, что мир наш породилЗвезды бесцветной отблески я видел.Всю жизнь на кон заветно положил,Любовь к тебе желаньем не насытил.И если кто-то скажет мне однажды:?Ты глупец, он разум твой слепой похитил?Я не задумываюсь крикну:?Ты слепец, бездонных глаз живой огонь его не видел?Май. Правый берег Сены. Полуночный мрак, освещаемый сотней навесных ламп. Хаос, вакханалия, беспорядки.Хаос бушевал повсюду: сумбурные выкрики, женские визги, острый на слух, почти режущий, французский мат. Разлетающиеся вдребезги витрины, всё ещё поддерживающих жизнь магазинов, тут и там то и дело вспыхивают машины, выгорая дотла, оставляя лишь горстку покорёженного, объеденного пламенем металла. Люди, вооружившиеся крышками от мусорных баков, булыжниками, палками и всем, что могли подхватить идут стеной в сторону офицеров СРС, одетых в тугие кожаные куртки, и яростно скандируют: Soyons cruels! *Глухие и ожесточённые удары резиновых дубинок, словно отстукивая один и тот же хорошо изученный ритм, гудят наперебой.Мимо проносятся молодые студенты, представители профсоюзов, пролетариат, буржуазия. Марсельеза, пущенная кем-то вполголоса, стихийно подхватывается голосами на разные лады: от писклявого голоса юной первокурсницы, сладкого тенора моложавого уличного артиста до хриплого и ужасно фальшивого баса работника железнодорожной станции.Камни гурьбой летят в военизированную полицию, а в людей летят резиновые пули, шашки со слезоточивым газом.Всё вокруг охвачено пламенной стихией, французским духом революционизма, протеста и несогласия. Духом свободы и предвкушением скорейших перемен. Ведь и страна уже не та, новая музыка, новое кино и поколение совсем другое, не готовое мириться с волей власть имущих.И во всем этом бесчинстве, среди дикой и кипящей жизни, на грани нового и старого мира, он, преисполненный желания, силой прижимает меня к иссохшей за пару столетий, резной бордово-красной двери чьего-то подъезда, укрывая от всего того ада, что разворачивался за его небольшой, но крепкой спиной.Он вгрызается мне в шею, упираясь одной ладонью в шершавое дерево, а другой в спешке выдёргивает из брюк полы новенькой бирюзовой рубашки от Ланвен за пару сотен франков, которую сам же мне и купил два дня назад. Подсовывает пальцы под тугой ремень, торопясь скорее его сорвать, гортанно, почти по-животному рычит и медленно опускается на колени, жадно облизывая и приоткрывая губы.А я мечтаю лишь не умереть сегодняшней ночью.Да, он был именно такой, как вы подумали: совершенно ненормальный, без предрассудков, страхов и тени смущения. Мне порой кажется, что он слов таких даже не знал. Смущение, что?А еще мне думается, что если бы я однажды предложил трахнуть его под Эйфелевой башней, на глазах у сотни туристов и зевак, он бы не задумываясь согласился, а я потому и не предлагал.Но об этом позже, начнём по порядку.А началось всё, наверное, до банального просто.Ах да, чуть не забыл, для начала хорошо бы представиться. Элиотт Демори. Любить и жаловать меня не прошу, да это и ни к чему. Всё, что я здесь расскажу ни повесть временных лет, ни философский роман Камю, ни фэнтезийный роман об освоении дальних галактик, ни утопия и ни антиутопия, и даже ни автобиография?— здесь не над чем плакать, смеяться, впрочем, тоже не над чем, да и задуматься не получится. Это просто одно из важных воспоминаний, такое, которое существует у каждого из вас, такое, которым ты делишься со знакомыми (но без стесняющих всех подробностей), чтобы они поняли, когда именно ты стал тем, кем стал.И даже если вам не удастся проникнуться, почувствовать и пережить со мной это ещё раз, то может хотя бы сойдёт, как бульварное чтиво для передёрнуть.Я не буду заходить издалека и слишком подробно рассусоливать о своём детстве, о том кто я и какой, какими были мои родители, друзья, соседи, какие были красивые деревья за окном моей спальни и прочую чепуху, что многие авторы любят впихнуть аж на двадцать страниц, прежде чем подступиться к сути. Мы начнём не так далеко.Sound: Chapeaumeleon?— NonchalantМне тогда только исполнилось двадцать три, я уже успел закончить главную академию Ливерпуля, по направлению, которое выбрал наугад, ткнув с закрытыми глазами пальцем в стенд, у главного входа в кампус. В школе был примерным учеником, в ряду первых и поэтому к её окончанию, ни для кого не стало удивлением, что мне выделили университетскую стипендию.Учился я хорошо, но через силу. Всё, что доставляло мне удовольствие?— писать маленькие незатейливые рассказы и очерки на злобу дня и публиковать в студенческой газете.Жили мы не роскошно. Отца в семье не было, а мать работала в небольшой газетной лавке через пару улиц, продавая деловитым мужчинам свеженький выпуск ?Нью-Йорк Таймс? и импортные сигареты приезжим мигрантам. Я же кое-где подрабатывал, пытаясь браться почти за всё что мне предлагали. По профессии работы не было, да и она была мне безразлична. Больше всего я хотел скопить как можно больше денег и уехать куда-нибудь за Ла-Манш, из этого невыносимо душного, отвратительного города, который ненавидел всем сердцем.Нет, Англию я по-своему любил, особенно в тот период времени. Старая и чопорная страна превращалась в новую, бойкую и сочную. Свингующий Лондон, красочный и неоновый. Поп-арт сцена наполнялась новыми суперзвёздами ?Rolling Stones?, ?The Who??— пластинки которых, правда что, с руками тогда не отрывали. Вместо новостного радио, которое вёл мужчина во фраке (никогда не понимал, зачем? Его же даже никто не видит!), появилась новая пиратская радиостанция ?Кэролайн?, которая незаконно крутила все самые популярные песни с небольшого корабля, стоявшего в нейтральных водах близ Великобритании. И мода! Тогда безумно изменилась мода, по улицам щеголяли девчонки в коротких юбочках, с непокрытыми коленями и с такими же короткими причёсками. Стремительно менялось всё: кино, музыка, одежда и прически, литература и поэзия, мысли в головах молодёжи.Но от Ливерпуля, от того портового района, в котором мне приходилось прозябать свою молодость, меня судорожно тошнило. В какой-то момент, из-за феномена ?The Beatles?, город начал становиться центром молодёжной культуры, а мне как бешеному хотелось от этой культуры скрыться.Я так и продолжал гнить, утопая в своих мечтах и фантазиях, ровно до того момента, как матушка не слегла. Что бы не делали, к каким врачам не ходили, помочь мне ей не удалось и ближе к декабрю 1967 я остался один. Мать я любил, но не сказал бы, что это стало для меня сильным ударом, даже слёз не было, всё что меня настигло?— меланхолия и тоска.В этот период, не знаю, может чтобы справляться с эмоциями, я взялся выплёскивать всё на бумагу (как впрочем делаю и сейчас): свои переживания, мысли, страхи, задумки и с каждым новым абзацем всё стало перерастать во что-то большее, обретать смысл, оболочку романа.И на рассвете, сидя в своей крохотной тёмной квартирке, скорее больше похожей на собачью конуру, прикладываясь к восьмому или десятому, кто сейчас вспомнит, бокалу по счёту, вглядываясь в только что дописанный очередной абзац, в туманном и полусонном мозгу щёлкнуло.А если вы спросите ?что щёлкнуло то?? я вам никогда не смогу объяснить.Говорят, по статистике самоубийства совершают совершенно нормальные люди, которые не страдают психическими заболеваниями и клиническими депрессиями, они просто в один момент встают с места и выходят в окно. Вот так же и я вышел.Вытащив из-под кровати старый, потрёпанный временем чемодан, закинул в него все свои рукописи, машинку, пару комплектов вещей, бритвенный набор, с презрением последний раз оглядел выцветшие и мерзкие стены этого дома, крикнул в холле надменной консьержке, чтобы она катилась к чертям и пожелал самой сгнить в этом подвале и вышел.Я, полный решимости, шагнул на вокзал, разглядывая ближайшие отправления и понял, что пришло, наконец, время вернуться на свою историческую родину. Там то я смогу черпать куда больше вдохновения, чем в этом давящем месте.Да, я никакой не англичанин, а что вы успели подумать? Я на английском-то до сих пор с акцентом разговариваю. И потому мне был так ненавистен этот город, что меня сюда когда-то привезли насильно.В общем, рассиживая в вагоне, перечитывая свои свежие записи, я тогда нутром чувствовал, что мчусь к неминуемым переменам, к открытиям и свежему глотку жизни. И как же чертовски прав я был.Как оказалось, я прибыл в Париж в довольно интересное и уж точно неспокойное для страны время. Но тогда, ступив на перрон с одним маленьким чемоданом и небольшим количеством денег, я ещё всего этого не знал.Не буду здесь грузить подробностями о том, как прошёл день, как я прибыл в город, неторопясь прошёлся по старым улочкам, пообедал в первом попавшемся заведении, нашёл отель и разместился?— это никому не интересно.Перейдём сразу к вечеру.Прежде чем сесть за написание очередной главы, мне захотелось прогуляться. Я вышел из номера и пошёл первым попавшимся на глаза путём.Этот путь вывел на площадь Республики. Ну и где, как не здесь, на площади, именно с таким названием, могла проходить массовая студенческая забастовка?К слову, из утренней газеты, что мне любезно предложили в ресторане, я успел мельком ухватить суть, что на моей родине какие-то волнения, но чтобы такие.Несколько минут я просто осматривался вокруг. Такого за свою недолгую жизнь мне ещё не приходилось видеть и с одной стороны хотелось побыстрее уйти, ведь такие мероприятия никогда не сулят ничего хорошего, а с другой было до жути интересно.И думаю не надо объяснять, какая моя сторона выиграл в этом споре? Я остался и это был первый правильный выбор в жизни.Я слонялся вдоль людей, незаметно подслушивая разговоры, рассматривая надписи на транспарантах, пытаясь понять и вникнуть куда я попал.Моё внимание привлекла компания слишком активных, шумно протестующих ребят. На вид они были примерно моего возраста, может кто чуть младше, а кто постарше. Они гурьбой залезли на статую Республики, гордо восседая на одной из тех женских фигур с факелом, что располагались вокруг пьедестала. Они что-то поочередно выкрикивали, переговариваясь между собой, эти разговоры в какой-то мере даже больше походили на ругань, но они все здесь были ради одной цели, и ругань эта была скорее братская.Молодёжь облепила всю статую: кто стоял на плечах, оперевшись на голову, кто-то довольно ютился на коленях, некоторые у самых ног, и только один парень выделялся среди всех. Он расположился на краю вытянутой руки, полулёжа вальяжно опираясь спиной о мраморный факел, безучастно смотря куда-то в небо и раскуривая сигарету, как я позже узнал, это были исключительно русские сигареты, толстые с мизинец и с едким тошнотворным запахом.Аккуратный профиль, чуть приподнятые и зачёсанные назад волосы (как у этих петушиных янки из 50ых годов, которые гордо звали себя гризеры), свитер с высоким воротом и вельветовый песочный пиджак, почти в тон прямым выглаженным брюкам.Он создавал впечатление полной невозмутимости, пока все вокруг то и дело шумели и мельтешили.Я с трудом пробрался через толпу поближе, мне было чертовски интересно, что же там так бурно обсуждается и этот молодой человек меня заинтриговал. Его образ вызывал какое-то тонкое внутреннее восхищение.—?Я говорю о том, радикальный ты мой друг, что на все вещи нужно смотреть трезво и правильно оценивать ситуацию,?— закатывая глаза, пробурчал миловидной внешности студент, стоящий недалеко от меня, у подножья статуи.—?То есть ты, собака капиталистическая, утверждаешь, что все кругом дураки и заблуждаются? И во Франции, и в Италии? —?процедил его собеседник, расположившийся чуть выше.—?Эй, Лукас, а ты что об этом думаешь? —?они оба перевели взгляд на мраморную, вытянутую над ними обоими, руку, а я последовал их примеру.Тот самый парнишка, с долей надменности затушил сигарету о подошву лакированных тёмных туфель, двумя пальцами откинул бычок и резво вскочил на ноги.—?Пошли они нахуй,?— яростно выкрикнул он в толпу, словно лидер вещающий со своей трибуны,?— вот что я думаю! Эти мерзкие жадные капиталистические свиньи заслуживают горевать в аду, за то что пытаются посягать на наши свободы,?— люди вокруг оживились сильнее, поднимая головы, утвердительно кивая и улюлюкая,?— и если кто-то здесь со мной не согласен, съебывайте отсюда сами сейчас же, пока ещё можете, пока я не спустился!Сказать, что я тогда удивился, восхитился, вздрогнул и возбудился?— плюнуть в море. Он продолжал что-то выкрикивать, какую-то левую агитацию, но с такой энергией и харизмой, бурно, угрожающе, рьяно и заразительно, что все вокруг сразу подхватывали его настроение.Голос звучал уверенно и внушительно. Все мышцы его шеи натянулись, выделяя напряженные сухожилия, появилась ложбинка на лбу, между гневно сдвинутых бровей, он широко открывал рот и яростно тряс с силой сжатым, белеющим кулаком.Интересно, именно в тот ли момент я понял, что и мужчины бывают чертовски сексуальными и для этого им не нужно оголяться и играть мышцами?И чтобы вы понимали насколько хорош он был, я, человек совершенно аполитичный, в секунду проникся его речами и был готов сам лезть на баррикаду и идти за ним, хотя до сих пор понятия не имел кто и за что сражается.Закончив свои воззвания, он прыжком слез с постамента, а я загипнотизировано прослеживал все его действия.Он вынул из кармана пиджака позолоченный портсигар с изображением Arc de Triomphe и такую же, словно уменьшенную копию, зажигалку zippo.—?Чего уставился? —?подкурил свою толстенную сигарету и упёрся в меня взглядом. Сначала я даже не осознал, что обращались то вообще ко мне.—?А? —?как дурак хлопал глазами.—?Чего пялишься говорю, с чем-то не согласен? —?он гневно поиграл желваками и выдохнул дым в сторону.—?Нет, как раз наоборот, слишком проникся словами,?— я промямлил.—?Ты что, англичанин? —?какое-то пренебрежение и мелкая тень отвращения прочиталась на его лице.—?Вообще-то я француз, но вынужденно провёл пол жизни по ту сторону пролива, а что, так заметно? —?я лишь фыркнул.—?Да, оно видно невооружённым взглядом. Ботинки начищены до блеска, сам весь такой слащаво вылизанный, будто только из Кембриджа прибыл,?— он окинул меня изучающим взглядом с ног до головы,?— ты что, недавно приехал? Выглядишь будто вообще не одупляешь, что творится.—?Да,?— я растерянно кивнул,?— только сегодня прибыл, на двухчасовом экспрессе.Он незаинтересованно хмыкнул и отвернулся, упиваясь едким табачным дымом.—?Имя то у тебя есть? —?даже смотреть на меня не стал.—?Элиотт Демори.—?Лукас Лалльман, один из лидеров всего этого дерьма,?— он гордо окинул рукой всех толпившихся вокруг,?— ты мне нравишься, англичанин, так что можешь звать меня Лука.Мы пожали руки.Вот так мы и познакомились. Ну и как вы, наверное, уже догадались, а для этого не нужно быть шибко наблюдательным, это и был тот самый, дерзкий и сумасшедший парнишка, рядом с которым я жил и умирал. Который вынимал из меня душу и заставлял открывать новые границы в своей голове.Ну, продолжим.Лука докурил, а затем кивнул сам себе:—?Ладно, переселенец, пошли со мной. Узнаешь, что происходит в твоей стране, а то даже с французским паспортом, так и останешься очередным мигрантом.—?И куда? —?губы распахнулись от удивления.—?Идём отбивать Синематеку. Сегодня этот урод, Андре Мальро сместил Анри Ланглуа и на эспланаде перед дворцом собираются все наши. Ходит слух, что сейчас там Жан-Пьер Лео, а возможно и кто поважнее, сам Годар.Наверное, для вас сейчас, всё это прозвучало как полная чушь? Просто какой-то набор французских фамилий и слов? Ну значит вы в полной мере понимаете, что чувствовал я в тот момент. (А для тех из вас, кто вдруг очень хочет (хотя кому это интересно?) поясню: Синематека?— кинотеатр, Андре Мальро?— министр культуры, Анри Ланглуа?— директор Синематеки, Жан-Пьер Лео?— актёр, Жан-Люк Годар?— режиссёр)Так вот, я понятия не имел о чём он говорил. Нет, конечно фамилия Годар была на слуху у всей Франции, но признаюсь честно, я не питал такого же восторга к кинематографу и никогда не вникал в этот мир, от слова совсем.Но должен уточнить, для него и его окружения это было что-то священное и слишком важное.Не успел я оглянуться, как этот бойкий юноша, ухватив меня за локоть, почти силой потащил за собой в неизвестном мне направлении.А я? Я не стал сопротивляться и вяло поплёлся рядом, зачарованный его живостью, да и не скрою, мне было интересно, куда всё это приведёт дальше.Ох, знал бы я тогда то, что знаю сейчас, бежал бы за ним спотыкаясь. Уверен, вы обязательно поймёте почему.Синематека располагалась в шестнадцатом округе, от площади Республики и до дворца Шайо, в садах Трокадеро, в котором и ютился их драгоценный кинотеатр, пешком было не меньше часа. Можно было просто идти почти до упора по бульвару Сен-Мартен, но он повёл меня более длинным путём, вдоль набережной Сены.И пока мы шли он с упоением рассказывал что-то о том, что правительство прогнило, о капиталистах, коммунистах, войне в Алжире, о том, что все представления о мире устарели, пришла эпоха гедонизма и нужно жить ради удовольствия и наслаждения, а мне даже и слова вставить не удавалось. Я просто слушал и наблюдал за ним, его оживленной жестикуляцией.Да, он был весьма разговорчив. Очень разговорчив. А если стоило затронуть тему кино или политики?— его было невозможно заткнуть. Но позже я нашёл хороший и очень действенный способ это контролировать.Когда мы подобрались к эспланаде народу здесь оказалось чуть ли не больше, чем там, на площади. Вход в Синематеку, расположенный почти в подвале, был перекрыт железным забором, военизированная полиция ходила вокруг, ласково потирая дубинки и ружья с резиновыми пулями, а какая-то их часть играла в карты в своих фургонах.Лука оказался прав, взобравшись на фонтан, в рупор вещал тот самый актёр, а вокруг него ходили люди с лёгкими ручными видеокамерами (тогда появилась дикая мода на такое кино), а ещё мне показалось, что среди толпы, возможно, я даже видел Бриджит Бордо.И он, схватив меня за руку, крепко сжав ладонь, повлёк через всех этих людей, здороваясь чуть ли не с каждым, перекидываясь словами и шутками, представляя меня своим знакомым как ?Элиотт, он англичанин, но скоро станет французом?, а я пытался объяснить, что я и так француз, но кто меня слушал.—?Сегодня во главе всего человек поважнее меня, так что покажу тебе кое-что поинтереснее,?— мы подошли к торцу охраняемого здания, где на удивление никого не оказалось.—?Здесь есть и другой вход, о котором эти тупые солдатики не знаю, и видимо подумали, что не стоит его охранять,?— он приоткрыл маленькое окошко у самой земли и шмыгнул внутрь.—?Трусишь, англичанин? Чопорная страна совсем лишила тебя воли и доли бунтарства? —?его голос отдавался эхом из темноты.—?Не думаю, что это хорошая идея! Не хватало мне ещё первую ночь в Париже провести избитым и в кутузке,?— я пасовал, мне правда не хотелось ввязываться во что-то подобное. Спасибо, что у меня был французский паспорт, так если поймают, хоть не депортируют из страны.—?Ясно, значит ссыкуешь. Ну удачи, а я подумал ты станешь одним из нас,?— он словно уходил куда-то вглубь.И, наверное, как любому законопослушному гражданину, коим я и был воспитан, стоило развернуться и уйти, не поддаваться на эти глупые и неприкрытые провокации, но вы просто не были с ним знакомы, он умел заставлять людей делать то, что ему хотелось.И я полез внутрь, уже проклиная себя, чувствуя как трясутся поджилки и первые порции адреналина выстреливает в кровь.Он вёл меня по тёмному длинному коридору дворца Шайо, бегло рассказывая о нём и его значении, а затем остановился у одной из маленьких дверей, открыл её и нырнул внутрь, оставив меня стоять на месте как вкопанного.—?Эй, урод! —?кто-то воскликнул в конце коридора и мгновенно ослепил яркой струёй света маленького фонарика,?— а ну стоять!—?Хватай,?— Лука резко выскочил, вдавливая мне в грудь огромную бобину с какой-то плёнкой,?— а теперь советую бежать,?— и с этими словами он рванул прочь.—?Жак, у нас тут оказывается две крысы, принимай, бегут к тебе,?— послышалось отдалённо и я, осознав, что происходит, рванул вслед за Лукой как ужаленный.—?Отсоси, ублюдок,?— на какой-то волне адреналина и эйфории вырвалось из меня, на что я услышал гулкий смешок впереди.Мы в два счёта оказались на поверхности, Лука рывком выдернул меня из этого мрака и вдвоём пустились наутёк.Бежали сломя голову пару кварталов, на последнем издыхании, хотя нас даже не преследовали и, когда удалось оторваться, остановились недалеко от набережной, в каком-то тихом переулке. Согнувшись пополам, шумно пытаясь отдышаться, Лука вдруг разразился громким смехом.—?Ну ты и псих, англичанин,?— он накинулся на меня с объятиями, сильно сжимая до боли в ребрах, от чего плёнка в моих руках с диким лязгом выпала под ноги. А Лука, отстранившись, обхватил моё лицо ладонями,?— поздравляю, теперь в тебе пробуждается по-настоящему французская бунтарская кровь,?— он привстал на носочки и горячо и мимолётно, почти секундно, поцеловал меня в губы.Забыл уточнить, он был на полголовы пониже, но при этом на целую голову смелее, отчаянее и живее меня.Я отшатнулся и кажется покраснел весь до ушей. Мне стало неловко, этот дружеский (а можно ли его так назвать?) поцелуй пробудил внутри что-то новое. Его губы были сухие и горячие.Чтобы вы понимали, в моем воспитании и восприятии мира тогда не было принято так просто целовать людей.И может просто всё ещё находясь под влиянием какой-то живой неописуемой энергии, я мимолётно чмокнул его ещё раз в ответ, а он лишь рассмеялся.?— Ты небось заселился в какой-нибудь захудаленький мотель, где даже нет плитки, чтобы приготовить себе нормальный ужин? —?выдал он, переводя дыхание,?— не очень ты смахиваешь на человека, готового раскошелиться на пару ночей в Le Meurice.—?Д… да, плитки там и правда нет,?— я вспомнил тот номер, в который въехал утром, его не то что роскошным, даже удовлетворительным назвать было нельзя.—?Значит,?— он хлопнул в ладоши,?— будешь ужинать у меня,?— кивнул в нужном направлении,?— пошли, отказаться не выйдет, иначе я тебя силком поволоку.—?Что в этой бобине хоть? Ради чего рисковали? —?я глянул себе под ноги.—?Ещё не время,?— он дёрнул бровями, развернулся на пятках и стал удаляться.И не смея возразить, подхватив с земли жестяной округлый короб, я пошёл за ним, смущённый, красный и одурманенный.