23—2. (2/2)

***On the phone I can tell

That you want to move on,Through the tears I can hearThat I shouldn't have gone...Гудки. Долгие, оглушающе громкие и непрекращающиеся. Не знаю, на что ещё я надеюсь, но продолжаю прижимать телефон к уху. Слова, записанные на автоответчик, заставляют меня замереть. ?Хеммингс. Оставьте сообщение, если повод вашего звонка действительно важный?. Его голос. Я давно выучила это сообщение наизусть, и оно уже не вызывает такого дикого трепета, как в первые разы, но мурашки всё равно проходят вдоль позвоночника. Протяжный сигнал разрывает мои барабанные перепонки, но я сохраняю спокойное лицо.

— Привет, Люк.

Боже, как же по-идиотски это звучит. Зачем я это делаю, кто-нибудь объяснит?

— Сегодня девятнадцатое августа, и это значит, что прошло полгода. Шесть месяцев со дня твоей смерти. — меняю лежачее положение на своей кровати на сидячее и продолжаю упрямо смотреть в стену. — Я, вроде бы, двигаюсь дальше, но иногда... Воспоминания — это ужасная штука. Они хватают меня так, словно у них есть клешни, и не отпускают, — зарываюсь в волосы свободной рукой. — Именно поэтому сейчас я звоню тебе, на этот недействующий номер несуществующему человеку и оставляю сообщение.

Из моей груди вырывается странный смешок. Приходится закрыть глаза, потому что уже кажется, что могу прожечь дырку в стене взглядом.

— Я встречаюсь с Эштоном. Опять, представляешь? — глупо смеюсь, но заставляю себя замолчать. — У нас был секс, и это было действительно круто, хоть и довольно спонтанно. Иногда я, по правде говоря, жалею, что мой первый раз был не с тобой. Я думаю, это было бы совсем иначе, немного более волшебно, красиво, трепетно... — я вдруг всхлипываю. Конечно, неужели я надеялась не заплакать, вновь набирая номер Люка Хеммингса? Умершего полгода назад Люка Хеммингса? — Мне так стыдно перед Эштоном за то, что я говорю сейчас. Я действительно люблю его, хоть это и немного другая любовь. Но, наверное, это нормально, естественно? Я ведь не могу испытывать одни и те же чувства к разным людям?Чувствую необходимость в том, чтобы встать с кровати, и начинаю наматывать круги по комнате. Ком стоит в горле, но слёзы не идут.

— Почему жизнь такая? Именно такая? Я так боюсь привязываться к людям, потому что терять их неимоверно, блять, больно. Я ещё долго не могла поверить в то, что тебя больше нет, — я останавливаюсь посередине комнаты, а мой голос почему-то сходит на шёпот. — Думала, что ты где-то рядом, просто занят, что всё в порядке, закончишь свои дела и придёшь ко мне. Я скучала по твоим объятиям и поцелуям, но верила, что скоро почувствую их вновь. А потом пришло полное осознание. Нагрянуло так резко, как я его совсем не ждала.Делаю паузу, во время которой вспоминаю те тяжёлые дни. Моя голова была переполнена мыслями, сердце ежедневно разбивалось вдребезги, все сильнее и сильнее, а мне хотелось только лежать под одеялом и смотреть в потолок.

— Я сплю в твоей одежде. И хожу в ней по сей день, хоть и стирала уже кучу раз, и твой запах давно исчез. Мне так тебя не хватает иногда. — чувствую внезапную слабость в коленях и прислоняюсь спиной к стене, чтобы не упасть. Слёзы незаметно подкатывают к горлу и глазам, заставляя гореть изнутри. — Почему они убили тебя? Я задаюсь этим вопросом, когда в очередной раз просыпаюсь посреди ночи. Почему именно тебя, Люк?

Остановить рыдания уже невозможно, поэтому закрываю лицо ладонью, поддаваясь порыву.

— Кстати, твой убийца остался жив. Конечно, сейчас он в тюрьме, но медики спасли его от инфаркта, или что там у него вообще было. Хотя, знаешь, лично я бы хотела попытать его. Ножами, самыми острыми ножами, той самой битой, которой его сообщники так смело размахивали ночью, а потом поместить его под бензиновый душ. Ну и, понимаешь, коробок спичек в кармане, а руки чешутся... Чёрт, нет, ну конечно нет, я не такая жестокая, — я слабо усмехаюсь и поправляю выбившиеся пряди волос. — Но я ненавижу его всем сердцем и душой. За тебя. — ноги уже не выдерживают, и мне приходится сползти по стенке. Опускаюсь на прохладный пол и задираю голову, белый потолок мозолит глаза, но слёзы застилают взгляд, и мне плевать, на что смотреть. — Я была в Риме недавно, только вернулась. Там очень красиво, но всё, почему-то, напоминает о тебе, хотя мы даже не были там вместе. Мне нужно отпустить, оторвать этот больной пластырь одним резким движением, но я, как идиотка, отдираю по миллиметру в день, мучая себя. Ты нужен мне сейчас сильнее, чем когда-либо, Люк. Мне казалось, что я готова жить дальше и быть счастливой, но в такие моменты, как этот, я не понимаю, возможно ли это вообще. Я ведь всё ещё люблю тебя. — голос срывается на беззвучный шёпот, а я взвываю сильнее. Слёзы ручьями текут по щекам, но я по-прежнему держу телефон у уха. Рука дрожит, как будто у меня приступ, а перед взглядом затуманена вся комната.

Не знаю, сколько сижу в таком положении, пока дверь в комнату не открывается. Силуэт высокой фигуры моего отца заставляет меня замереть в неожиданности и, как будто бы, прийти в себя.

Быстрым шагом папа подходит ко мне и опускается на колени. Его взволнованный взгляд скользит по моему заплаканному лицу и ловит телефон возле уха. Протянув руку, мужчина мягко забирает его из моей сжатой ладони и смотрит на экран. Даже сквозь слёзы замечаю резкую перемену в его лице. Он сжимает челюсти, а потом вновь смотрит на меня с какой-то невообразимой жалостью.

Я резко выхватываю телефон из его рук и начинаю открывать вход для симкарты. Когда она и карта памяти извлечены, кладу их на полочку рядом с кроватью, а потом, размахнувшись изо всех сил, кидаю телефон в стенку напротив. Ударившись, он отлетает на паркет с громким звуком и треском разбитого стекла. Изображение вызова на экране идёт полосами, а потом и вовсе исчезает.

Слёзы опять накрывают меня с головой, и папа, опомнившись, увлекает меня в свои объятия. Он обхватывает мои плечи руками и прижимает к себе, поглаживает ладонью по спине и шепчет, что я справлюсь.

С благодарностью использую эту возможность пореветь. Когда поток слёз подходит к концу, я решительно отстраняюсь и вытираю глаза рукавом кофты.

— Я сделала выбор, пап, — тихо говорю, глядя прямо в его глаза. Вопросительный взгляд сменяется пониманием и грустью, когда я продолжаю говорить. — Оставаться в этом городе будет огромной ошибкой. Я поговорю с Эштоном, и, если он будет согласен, мы начнём подыскивать другое место.

— Хорошо, Дженни. Мы с мамой готовы вам помочь, — согласно кивает отец, и я благодарно улыбаюсь. — Это большой шаг, но я желаю тебе удачи. Эта жизнь уже научила тебя многому, и, думаю, вы без проблем обустроитесь, какой бы город ни выбрали.

***Aquilo — Always Done What You SayТёплый вечерний ветерок развевает мои волосы. Скидываю босоножки и опускаю ступни в прохладный песок. Когда откидываюсь на сиденье качелей, рука Эштона оказывается на моих плечах. Мужчина посылает мне улыбку и вновь отводит взгляд на горизонт.

Закатное солнце уже догорает, кое-где мелькая оранжевыми полосами посреди фиолетового неба. Шум моря вдалеке приятно успокаивает. Я смотрю на освещаемый жёлтыми фонарями профиль мужа и мягко улыбаюсь. Крики и смех детей рушат всю идиллию, и мне приходится посмотреть в сторону пляжа, чтобы увидеть, что они вытворяют на этот раз.

— Нет, это мой робот! — кудрявый мальчик в зелёных шортах протягивает руки вперёд, а его милое личико выглядит настолько жалким, что хочется обнять его прямо сейчас. Он вот-вот расплачется, но пытается держаться.

— Раньше был твой, но мне он тоже нравится, поэтому я забираю его себе! — мальчик, который выглядит как подросшая копия брата, показывает тому язык и поднимает игрушку выше над головой, чтобы младший не достал. Последний уже начинает всхлипывать и, предприняв последнюю попытку забрать робота, вытирает слёзы ладошкой и бежит в нашу сторону по белому песку.

— Майкл, подойди сюда! — я кричу сыну, который по-прежнему стоит на месте, держа в руках уже не такую уж и нужную игрушку. Услышав меня, он уныло плетётся вслед за братом.

— Ну же, Люк, надо было поговорить с ним и отвоевать своего робота, — вставляет Эштон, обращаясь к плачущему мальчику в моих объятиях. Тот замирает и вопросительно хлопает глазками.

— Мам, ну он правда очень классный, я тоже хочу такого, — наконец подойдя ко мне, протягивает зеленоглазый мальчик.

— У тебя нет своих игрушек? Зачем отбирать и доводить его до слёз?— Есть, но... Как-то мало... — он чешет затылок и по моему взгляду понимает, что сказал лишнее.

— Да что ты говоришь? Хорошо, мы придём домой вечером и посмотрим, насколько их мало. — строго отрезаю, в ответ на что получаю смирённый кивок. — Майкл, тебе уже почти десять лет, неужели ты не можешь договориться? Попросить на время, обменяться, в конце концов?

— Да, наверное могу, но это скучно, — мальчик вздыхает и садится на песок, а потом, немного подумав, протягивает пластикового робота обратно брату. Люк всхлипывает ещё раз, но в итоге победно улыбается. Я лишь вздыхаю и закатываю глаза.

— Мальчики, давайте договоримся решать все вопросы либо мирно и, как ты говоришь, скучно, либо со мной или папой? — я опускаю ладони на плечи детей и они дружно кивают, переглядываясь. Удовлетворенно улыбнувшись, притягиваю их к себе, и они с радостью обнимают меня в ответ. Эштон, ухмыляясь, протягивает ладонь и взбивает кудряшки Люка, отчего тот начинает смеяться.

Дети вновь мирятся, что-то решают между собой и уходят в сторону пляжа. Я с улыбкой смотрю им вслед.

— Кажется, я ужасная мама, и не могу нормально воспитать детей, — несмотря на то, что я смеюсь, в моем голосе есть нотка грусти.

— Дженни, ты отличная мать, у Майкла просто трудный возраст, — Эштон вновь обнимает меня за плечи, прижимая к себе. Поворачиваюсь в его сторону, глядя с благодарностью, но лицо мужчины выглядит отстранённым. Он очень задумчив и по-прежнему смотрит на горизонт.

— Эш? Что-то случилось? — осторожно спрашиваю, наматывая прядь волос на палец.

— Мы вместе уже шестнадцать лет, четырнадцать из которых — в браке, — тихо начинает он откуда-то издалека.

— Да, я в курсе, капитан очевидность, — тихо усмехаюсь. — Что с этим не так? Тебя что-то не устраивает? — я пытаюсь сделать так, чтобы Ирвин посмотрел на меня, и он, в конце концов, сдаётся. Его взгляд выглядит грустным.

— Это я должен спросить у тебя. Что не устраивает тебя?

— Я счастлива, Эштон, — в непонимании опускаю ладонь на его щёку. — У меня есть любящая семья, дом на побережье, работа, о которой я мечтала, что ещё нужно?

— Не знаю, Дженни. Тебе лучше знать, — он поджимает губы. — Если ты так сильно скучаешь, что пересматриваешь фотографии и, черт знает, что ещё делаешь, то зачем я вообще тебе нужен? — услышав, наконец, причину всей сцены, я еле удерживаюсь от того, чтобы закатить глаза. — Если ты думаешь, что я не замечаю такие моменты, то ты ошибаешься.

— Ты ни капельки не изменился, Эш, — тихо усмехаюсь и откидываюсь обратно на спинку. — Наверное, именно за это я тебя и люблю.

Он ничего не отвечает, хоть его лицо и немного светлеет, поэтому я решаю продолжить.

— Ты нужен мне, конечно, что за странные сомнения? И если ты действительно обижаешься на меня из-за одних лишь фотографий, то это глупо, так что, думаю, дело стоит за чем-то большим, — неожиданно чувствую щемящую жалость где-то в глубине души, но от неё мне становится противно. — Понимаешь, я... Я не знаю, что нужно сделать, чтобы боль ушла полностью. Возможно, стереть память. — я понижаю голос. Горло сжимают непрошеные слёзы. — Иногда кажется, что я в полном порядке, прошлое больше не беспокоит, ведь надо жить только настоящим и, наконец, забыть, — устало закатываю глаза. Эштон встревоженно вглядывается в мое лицо. — Но, оказывается, мне всё ещё больно. Как будто боль — это жидкость, и её вылили из меня, из моей души, которая являлась сосудом, но капли на стенках остались. Странное сравнение, но просто представь, — выдаю нервный смешок, но мужчина сосредоточенно кивает. — И вот, эти капли вроде не мешают, но раздражают до чертиков. Избавиться от них, смыть водой, как бы мы это сделали в жизни, к сожалению, не представляется возможным. По непонятным причинам воспоминания помогают мне справляться с болью. Хорошие воспоминания, конечно. — я замолкаю. Плакать хочется сильнее, и мне неясно, почему: мысли о том времени уже давно не вызывали у меня слёз.

— Дженни, — Эштон тяжело вздыхает и поправляет волосы широкой ладонью. — Я не знаю, как могу помочь тебе, но слышать это... немного неприятно.

— Знаю, — я всхлипываю и поднимаю на него взгляд. Чувствую себя ничтожеством, снова это ужасное ощущение, по которому я ни капельки не скучала. — И мне очень стыдно. Потому что я сделала, черт возьми, всё, чтобы отвлечься и забыть, мы переехали так далеко, в Испанию, и мне непонятно, почему я до сих пор прижимаю к себе этот сгусток воспоминаний. — закрываю лицо ладонями, сжимая виски. Слова слетают с моих губ, а я даже не успеваю контролировать, что говорю. — На прошлой неделе... — замолкаю, чтобы сдержать слёзы. Снова эта безысходность. — На прошлой неделе к нам в лабораторию пришёл парень. Не помню, как его звали, он, вроде, был журналистом, но я даже не слушала. Потому что его... Глаза... — нет сил говорить дальше. Я откидываюсь на спинку скамьи и поднимаю взгляд в небо. Почти полностью стемнело, и начинают загораться звёзды. Впервые я смотрю на них и не ощущаю прилива энергии, радости, того воодушевления от осознания громадности этого мира. И от этого безразличия мне страшно. — Цвет его глаз был точь-в-точь, как у Люка. А на его ногах были туфли Челси. — боюсь смотреть на лицо Эштона, но продолжаю говорить — терять уже нечего. — Я просто села за свой рабочий стол, и пока он разговаривал с моими коллегами, смотрела в одну точку. А потом просто ушла домой, посреди рабочего дня. Будучи главой отдела, могу себе позволить, но я так люблю то, что делаю, что почти никогда не ухожу без причины, — вновь молчание. Из груди мужчины вырывается рваный вздох, и я все таки перевожу на него взгляд. Его губы сжаты, руки сложены на груди, но лицо выражает сожаление вперемешку с болью. — Я знаю, как это звучало, но даже не буду извиняться, потому что ты не сможешь простить.

— Почему? — тут же восклицает он. — То, через что ты прошла и, оказывается, проходишь по сей день, ужасно, и мне лишь должно быть стыдно. Ведь я не даю тебе той поддержки, в которой ты нуждаешься. — он потупляет взгляд.

— Нет, твоя поддержка самая лучшая, — подворачиваюсь к нему всем телом и беру руки мужа в свои, сжимая. Он поднимает на меня глаза, в которых плещется грусть.

— Допустим, ты говоришь правду, но... Признайся, Дженни. Я всегда был заменой... Ему? — его голос звучит надтреснуто.

— Эш, что ты такое говоришь? — сажусь на корточки перед мужчиной, чтобы всмотреться в его лицо. Морщины проглядываются отчётливее, волосы возле висков уже приобретают серебристый отлив, но глаза по-прежнему излучают доброту и беззаботную юность. — В начале я и правда пыталась заменить. Наверное, это нормально, и мне жаль, что именно ты попался под руку. Ты не заслужи... — я запинаюсь. В настоящем или прошедшем времени? Горькой правдой будет, конечно, настоящее. — Не заслуживал этого.

Молчание. Неприятное, и я знаю, что должна прервать его, но говорить невероятно сложно, больно, тоскливо.

— Но ты отдельный человек, Эштон. Со своими эмоциями, интересами, телодвижениями, и я полюбила именно тебя, за то, что ты сделал, тебя, а не какой-то образ в моей голове. — почти шепотом договариваю то, что должна была. Эштон сначала смотрит на меня взглядом, через края которого переливается благодарность, а потом просто прижимает меня к себе. Опускаю голову на его колени, щекой прижимаясь к тёплой ткани джинсов. Никогда не найду в себе силы сказать ему правду. Он, конечно, знает её, но верит в обратное, ведь я твержу ему эти слова о любви.

Моя попытка заменить так и не смогла перерасти в настоящую любовь. Я резко перескочила к привязанности. Когда поняла, что именно Ирвин может успокоить меня в моменты отчаяния, именно он знает меня лучше, чем я сама, именно он больше всего напоминает мне Люка — того, кого я предпочла бы забыть, — я знала, что уже не смогу уйти. Может, это была жалость, может — безысходность. Я знала, что даже если уеду на другой материк, в какую-нибудь гребанную Австралию, всё равно буду видеть Хеммингса в каждом незнакомце Мельбурна. Мне нужен был кто-то, чтобы отвлекать, отдавать себя, любить. Я же сама никогда не давала достаточно в ответ.— Пожалуйста, любимая, прости меня за то, что я вот так сомневаюсь в тебе. Мне стыдно, что я вообще закатываю подобные истерики, как ребёнок, — Эштон вдруг раздраженно проводит ладонью по лицу и облокачивается на спинку. Я поднимаюсь с его коленей, вновь хлюпая носом. — Ты самая лучшая и понимающая жена в мире. — на его лице уже сияет улыбка, и я не могу сдержать тихий смех. Вновь сажусь рядом и мягко целую его в губы. Для него это означает прощение, но по моей щеке молчаливо скатывается обжигающая слеза.