3. Стайлз/Томас (1/1)

– Я никогда не буду таким, ты же знаешь, Томми. Большущая ссадина на щеке уже почти не болит, только щиплет немного ранка-трещинка на губе да сбитые (не о чужие челюсти, а о стены домов и асфальт) костяшки. Стайлз устало роняет с глухим стуком пачку льда на пол и себя – на скамью в раздевалке, моргает растерянно, будто ещё чуть-чуть – и правда разревётся. Томас отворачивается, едва заметно качнув головой: – И не надо. Вид кровоподтёков в отражении заставляет коснуться пальцами своего лица, чтобы убедиться, что нет, цел, даже по носу или почкам не успели съездить, зато вот мелкому досталось прилично. Том вздыхает. Четверо на одного – классно, конечно, вполне привычная история, хотя Стайлза запинать и в одиночку делать нефиг – даже Лидия Мартин отлично справляется. Так, что брат хнычет по часу в подушку, переживая из-за очередного ледяного взгляда или издевательского комментария. Его это задевает сильнее, чем придирки старшаков, доходящие до драк – сколько раз Томас вытаскивал его задницу, влетая в группу уродов, избивающих свернувшегося калачиком пацана, пальцев не хватит перечислить. И не надо спрашивать, какое ему дело. Десять лет в школе и почти семнадцать – по жизни вместе – это вам не хухры-мухры, кое-что да значит. Плевать на ссоры из-за комиксов и одной на двоих любимой алюминиевой биты, семья – это семья. Мелкий за спиной растерянно рассматривает собственные ладони: – Не научусь драться, показывать силу, огрызаться… Это просто не моё, понимаешь? Насилие – это не моё. – Поэтому да, давайте я буду вашей грушей для битья, ссыкуя даже на помощь позвать, ну же, налетайте! – так, что ли? – нервно выкрикивает Томас, и плечи передергивает от одного воспоминания: как чьи-то лапы его прижимали к стене школы, как нелепо мотнулась голова от мажущего по скуле удара… Только страха в коньячных радужках всё равно не было. – Не хотел, чтобы тебе снова из-за меня досталось, – выдыхает Стайлз и чуть приподнимает уголки губ, и даже не шипит, хотя из ранки на нижней выступает красная капелька. Томас больше не может. Не может быть от него так далеко. Стремительно опускается рядом с ним на скамейку и обнимает порывисто сбоку, обхватывает длинными руками и сдавливает – малой чуть кривится: видно, под серой кофтой прячется ещё множество синяков. Томас кладёт голову ему на плечо и замирает вот так – дыша в такт: – Прости, – шепчет в полумраке, – что появился так поздно. – Стайлз не отвечает. Он не согласен, он был бы рад, если бы брат вообще не вмешивался, пусть бы даже его самого там задавили до полусмерти, лишь бы Томми – е г о Т о м м и – был в безопасности… – Из-за чего они опять прицепились? – Как обычно, – пожимает одним плечом, и не может сдержаться – трётся легонько щекой о его волосы. Томас отчаянно прикрывает глаза: _что_же_ты_творишь,_братик_… – Ни из-за чего. Из-за того, что мудакам в школе с хлещущими через край гормонами не дают девчонки – те из них, которые променяли на Dolce&Gabbana не мозги, а что-нибудь другое – сердце, например. И бесконечная агрессия находит себе выход… Томас помнит, как пару месяцев назад Стайлз вертелся в спальне перед зеркалом и рассказывал – совсем без боли: – Это Лидия отказалась встречаться с Джексоном Уиттмором… ему совсем башню снесло, – с неподдельной радостью указывая на большущую тёмно-фиолетовую гематому на боку. – Дальше… Дерек Хейл поцарапал свою Камаро, когда парковался, – поднял запястье, демонстрируя полукруглые ранки от впившихся пальцев – такие глубокие, будто у этого пришлого мудака звериные когти вместо ногтей. – Это, – красные круги на шее, будто кто-то старательно его душил, – застал случайно в туалете Тео с Л… неважно, с кем, – доверяет брату все свои секреты, но чужие выдавать всё равно не желает, даже несмотря на побои. Обернулся тогда, насмешливо улыбаясь и подходя ближе: – По мне можно писать историю старшей школы Бейкон Хиллс. Юркнул под приглашающе откинутое одеяло – прижался, выдыхая в грудь порциями тепло, рассеянно пробегая подушечками пальцев по чужой-гладкой-чистой коже. Они спят не по отдельным кроватям уже больше года – Томас не уверен, в курсе ли отец, и ещё больше не уверен, что хочет быть тем, кто ему расскажет. Однажды это всё равно придётся сделать, но пока что – он оттягивает этот момент как можно дольше. Вполне успешно. Сейчас, в темноте раздевалки, он мягко прижимается губами к щеке – той, на которой не красуется ссадина: – Тебе не нужно быть таким, – бормочет, щекоча дыханием ямку на горле, – как я, или как все эти неконтролируемые придурки… – Папа говорил, без жестокости не выжить среди людей. Стайлз задумчиво скрещивает и заламывает пальцы. Наверху под тусклой лампочкой жужжит одинокая муха, вокруг разбитой бутылки йода растекается желтая лужа, а ватка, которую он прижимает к локтю, насквозь пропиталась кровью. – Может, он и прав, – медленно проговаривает Томас. Поднимает взгляд и смотрит ему прямо в глаза, заканчивая твёрдым голосом: – Вот только мне всё чаще кажется, что единственный Человек в этом чёртовом городе – это ты. Только не бойся ничего, ладно? Я защищу тебя. Я всегда буду рядом. – И правда, куда ты от меня денешься, Томми?.. У Стайлза сияют глаза и столько светлого трепета в голосе, что Томас с трудом заставляет себя снова дышать.