I (1/1)

Кевин старше Криденса на пятнадцать минут.Он появляется на свет с протяжным режущим воплем, каким не кричат обычные младенцы, и первое, что ощущает?— саму способность чувствовать. Она сокрушительна для него и тяготит с самого первого вздоха, как будто скручивает легкие, точно тряпку, и выжимает до последней капли. Если в груди и остается зыбкий осадок, то только молчаливая ярость, которая колышется пока еще маленькими всполохами.Криденс приходит в мир с тихим смирением. В этом ребенке, который совсем недавно был лишь сгустком крови и мышц в утробе матери, столько врожденного света, что вообще можно усомниться в его принадлежности к человеческому роду. Его пальчики слабо тянутся куда-то вперед, а в крепком тельце рвения вполне хватит на двоих.Кевин старше Криденса всего на пятнадцать минут. А пропасть между ними куда больше.Их первая люлька из белого дуба, украшенная витиеватой резьбой по лакированным гладким рейкам. Она огромная?— такая, что двоим там места хватит с лихвой, и мешать друг другу не получится, даже если очень постараться. Дети маленькие и миниатюрные, они только дергают ручками и ножками, лишенные всякой координации, и не осознают понятие личного пространства. Розовые пухлые щечки, к которым приливает кровь, у них одинаковые. Одинаковый прямой нос, подбородок и одинаковые губы, которые у Кевина чаще обычного складываются в тонкую искривленную линию во время ночных истерик.Ева вскакивает с кровати почти каждую ночь, сразу хватая с тумбочки соску и различные нелепые погремушки, которые потом все равно оказываются отвергнутыми и отброшенными куда-то на пол.—?Это же ребенок, Ева. Дети плачут,?— Франклин относится ко всему с завидным спокойствием.Ему не лень покидать теплую постель в три-четыре часа утра. Он берет сыновей на руки поочередно и укачивает так любовно, словно родительский долг?— самое главное и радостное в жизни каждого человека.Криденс плачет редко. Несмотря на впоследствии обнаруженную у него астму, он крепыш. Если предположить, что в таком возрасте дети разумны, можно сказать, что он плачет исключительно по делу, когда это действительно вызвано коликами в животе, голодом или влажными подгузниками. Он всегда засыпает раньше своего брата, а просыпается с нарастающим похныкиванием, когда тот беспричинно ревет, намереваясь разбудить весь дом.—?Твой братик обзаведется морщинами раньше времени, да, Криденс? —?Франклин шутит и искренне не видит разницу, которая прослеживается между ними даже сейчас.После кормления соски у Евы нещадно зудят. Она привыкла держать Криденса на правой руке, а Кевина?— на левой и смотреть на них, не стыдясь сравнивать. Она мать двух близнецов, и не должна задумываться о таком, разделяя хотя бы нечто отдаленно напоминающее любовь напополам. Но она задумывается.Например, Криденс любит ее молоко. Он словно знает, как правильно примериться к материнской груди и благодарно обхватить пухлыми губками торчащий сосок. Он сосет, причмокивая и пачкая себя мутными белесыми капельками, в то время как Кевин, с раздражающей упрямостью, отказывается от молока. Быть может, даже к лучшему, потому что он далеко не ласков с тем, что кормит его, и сжимает так сильно, словно у него есть зубы.На шестом месяце Кевин перестает реветь по ночам?— реветь начинает Криденс.Смена ролей вызывает опасение. Кевин подозрительно тих, когда Ева баюкает Криденса на руках, и будто бы наслаждается, будто бы он заставляет младшего брата раздирать глотку криками. С того момента они спят в разных кроватках. Франклин долго отмахивается от этой затеи, ведь ?связь мальчиков должна крепнуть?, но после очередной бессонной ночи допускает идею в качестве эксперимента. Удивительно, но следующие несколько месяцев проходят в такой тишине, что деньги, на которые куплена вторая колыбель, оправдывают свою затрату.Когда им исполняется по семь, они больше походят на братьев, чем когда-либо до этого. Они мирно сидят за одним столом, пользуются одними ручками и фломастерами. Рисунки Криденса цветные и яркие, и он водит по белому листу с энтузиазмом, любопытно высовывая кончик языка и погружаясь в свою мысль.Рядом с Кевином лежат только коричневый, темно-фиолетовый и густо-черный. Он берет последний, начиная бездумно и лениво чертить изломанные линии. В нем нет того огонька, но он есть у брата, поэтому в следующую секунду Кевин стремится его ?потушить?, ставя на чужом рисунке огромную черную кляксу и с чувством размазывая ее по нелепо выведенным деревьям, домикам и цветочкам.—?Почему ты делаешь это? —?Криденс обижен, но не успевает отреагировать должной злобой. В детстве он вообще мало злится.Кевин улыбается уголками губ, словно их поднимают вверх за ниточки, но эта улыбка дежурная, с затаенным темным удовлетворением.—?Твой рисунок?— отстой.Криденс хмурится.—?Разве тебе не хочется создать что-то свое, что будет особенным?—?Отстой,?— повторяет Кевин монотонно.Слово ?особенный? вызывает у Кевина иррациональное отторжение. Проще сказать, что не вызывает его. Ничего.Он не напускно-равнодушен ко всему, что его окружает, а равнодушен по-настоящему, с апатией человека, который видит мир сквозь призму скучной обыденности.Когда они переезжают в новый огромный дом, Криденс с любопытством оббегает этажи несколько раз и, только окончательно сбив все ноги о ступеньки, тычет пальцем на комнату на втором, торжественно заявляя на нее свои права.—?Хороший выбор, сынок,?— Ева гладит Криденса по голове скорее на автомате, чем из теплых материнских побуждений, и улыбается сквозь усталость, хотя ее ненависть к этому дому становится видна еще задолго до покупки. —?Кевин, тебе нравится ваша новая комната?За пару часов, что они находятся здесь, Кевин ни разу не поднимается с обклеенного пленкой дивана и даже не заглядывает на кухню. Ребенок должен проявлять мало-мальский интерес к переменам, а все, что проявляет Кевин,?— холодную безучастность.—?Мне все равно,?— только и отчеканивает он. И тогда Криденс впервые начинает многое замечать.По переезду их записывают в Гладстонскую школу, что в часе езды. Сама мысль, что придется узнавать нечто новое, рождает в Криденсе жуткий интерес. Он делает домашние задания, позволяя себе лишь иногда покапризничать, когда что-то не получается и выходит из рук вон плохо. Провальные попытки он расценивает как способы того, как не стоит делать, и упорно продолжает пытаться, порой вопреки тому, что стрелки часов переваливают за полночь. Этот мир загадка для него, кубик Рубика, который он с рвением пытается решить.Трудности со счетом обнаруживаются на второй неделе посещения школы. Раз в день или два Ева сажает сыновей перед собой и просит считать, задавая глупые вопросы, какие и должны задавать родители в процессе обучения. И если Криденс может считать хотя бы до двадцати, то счет Кевина повергает мать в бешенство, а его брата?— в тихое удивление.—?Ладно, Кевин,?— Ева делает глубокий выдох, и на ее лице написано желание побыстрее покончить с этими яслями. —?Давай еще раз. Что идет после пяти?—?Девятнадцать,?— с каменным выражением произносит он.Ева предпринимает еще одну попытку.—?После трех?—?Один.Ей хочется выть, а Криденсу?— по-детски дать подсказку.—?Что после десяти?Кевин даже не цокает на надоедающие вопросы, как бы это сделали другие семилетние мальчики, когда тем что-то не нравится. Пауза кажется слишком громкой. А потом Кевин начинает считать. Цифры строго по-порядку четким быстрым голосом, как у заведенного робота. Они уверены, что он собьется после пятнадцати, что хоть на мгновение остановится перевести дух…Но когда Кевин выдыхает последние ?сто?, карандаш из пальцев Криденса невольно выскальзывает и отскакивает от пола, обозначая громким приземлением завершение сегодняшних занятий.—?Всё? —?Кевин спрашивает безразлично, зная, что ему наверняка не ответят. Он встает из-за стола и уходит, оставляя звенящую тишину повиснуть в воздухе, а в их головах?— однозвучное ?одиндватричетырепятьшестьсемьвосемь…?Ладно, на самом деле Кевин умеет улыбаться. Криденс замечает, как он ловко меняет маски с профессионализмом актера. Гениально даже, надо сказать, и, наверное, именно поэтому в старшей школе Кевин выберет театральный кружок вместо остальных. Он с детства овладевает этим мастерством и проявляет его совсем незаметно в исключительных случаях, и порой сложно увидеть, какая ?личина? является настоящей.Ева не уверена до конца, но Криденс знает наверняка, что любовь Кевина проводить время с отцом?— хорошо скрываемая видимость. Его улыбка вовсе не кажется искренней?— она и есть искренняя, словно он самый обычный ребенок, радующийся каждому дню с любящим папой, но в этом и есть подвох. Его любовь к какому бы то ни было времяпровождения не может быть правдой, потому что он в принципе не умеет любить что-либо. Сама суть любых чувств для Кевина деструктивна. Он вовсе не сторонится их, но отвергает и молчаливо высмеивает.Криденс терпелив. Он учится этому терпению с момента рождения. Их с Кевином общая комната?— тонко разделенная граница двух миров. Две детских кровати стоят друг напротив друга, мягкий ворсистый ковер размером три на три… и единственное, что есть общее у них двоих,?— это пол и потолок. Часть комнаты Криденса напоминает самый простой мальчишеский уголок: стены увешаны своими лучшими рисунками, плакатами любимых групп, а постель в вечном ?творческом? беспорядке. Часть спальни Кевина больше напоминает больничную палату, да и там при желании можно было бы найти что-то выделяющееся среди серой пустоты. Тетради сложены в идеальную стопку, стол прибран, а кровать заправлена с кропотливостью педанта. Говорят, достаточно узнать, какую музыку слушает человек, и увидеть, в каком состоянии его личное пространство, чтобы понять, что он из себя представляет. Криденс принимает подобное на веру и ему горько, что его брат?— пустота.Им все еще по семь лет, когда Ева решает устроить более-менее корректный ?экскурс? в мир взрослых отношений. Она не маскирует главную мысль за словами ?пестики? и ?тычинки?, а напрямую спрашивает, что они знают о том, как мужчина и женщина делают ребятишек. Криденс стремительно краснеет цветом мака, а Кевин не воспринимает такие откровения с присущим детям стыдом.—?Они трахаются,?— угрюмо выдает Кевин, а его брат зардевает до кончиков ушей. Впрочем, как и мать, которая опешивает.Потом Ева деликатно пытается вложить в их головы, что такой процесс называется сексом, хотя подтекст самого разговора всплывает где-то через шесть месяцев, когда она уже не может скрывать свой толстый живот.Когда рождается Селия, они оба не могут разобрать своих чувств. Один из немногих случаев совместного мнения, который действительно поначалу сложно воспринять, не как попытку замены. Комочек на руках матери беспомощен и слаб, но Криденс все равно улыбается, потому что считает рождение неким чудом. Рождение?— это жизнь, а жизнь прекрасна.Очень легко спутать молчаливую ярость с равнодушием, поэтому первые недели нельзя сказать однозначно, что испытывает Кевин. Он пришел в этот мир с воплем приговоренного и до сих пор не знает, зачем ему нужна жизнь и что с ней делать. Неудивительно, что рождение сестры не вызывает в нем бурю эмоций.—?Зачем ты возишься с ней? —?Кевин брезгливо окидывает взглядом Криденса, когда тот укачивает Селию на руках. —?Она глупая.—?Она не глупая,?— возражает он. —?Ей всего пару недель, Кевин.В тот день, перед тем как лечь в кровать, Криденс гасит свет. Он буквально слышит беспокойство, волнами негатива доносящееся с другой кровати, и не может заснуть еще очень долгое время.—?Ты же знаешь, что она никогда не хотела нас, так? —?Кевин говорит об этом спокойно.Криденс хмурится. Как и всегда, когда брат решает проехаться по самому животрепещущему.—?Знаю,?— в итоге сдается он.Связь кровных уз это или нет, но Криденс чувствует, как обида прожигает сердце, и, наверное, он идиот, потому что обида отнюдь не за себя самого. Ярость, поселившаяся в Кевине, впервые вызывает у кого-то не ответную реакцию, которая только лишний раз подпитывает ее, а слезы.Утирая влажные дорожки со щек, Криденс шлепает до кровати Кевина со своей подушкой и ложится рядом, сразу прижимаясь к его теплому боку. Только так на душе становится спокойно и тихо, хотя брат и презирает любые проявления нежности. Кевин позволяет Криденсу обнимать себя, но сам не предпринимает попыток, однако на долю секунды ему кажется, что руки тянутся в ответ, словно магнит к магниту.Таким смиренным он будет лишь однажды, когда в десять лет непонятная лихорадка подкосит его. Актеры тоже сбрасывают маски, если они слишком тяжелы и состояние не позволяет носить их. Состояние Кевина будет именно таким. Он впервые скажет матери, что любит ее фирменные блинчики и застыдится этого. Он будет выглядеть обычным ребенком, измотанным и усталым от продолжительной болезни, и лежать у Евы на коленях, пока та будет неторопливо читать ?Робина Гуда?. Он впервые посмотрит на Криденса не как на ненавистную бестолковую копию самого себя и впервые обнимет его, когда тот присоединится к вечерним посиделкам со сказками. Определенно, этот случай наложит свой отпечаток, потому что скоро отец подарит ему лук в точности как из книги.Их первая драка случается в одиннадцать лет.Криденс полностью посвящает себя рисованию. В школе он получает только ?отлично?, но иногда откровенно ленится и противится, когда требования учителей слишком высоки к нему.Кевин учится на твердые ?хорошо?, при этом не прикладывая никаких особых усилий. Даже к учебе он относится с холодной точностью: образование не доставляет ему удовольствия, но и не тяготит. Единственным хобби, ради которого он выкладывается на все сто, является стрельба из подаренного Франклином лука, который потом заменяется более взрослым аналогом с настоящими стрелами. Кевин улыбается, когда они попадают точно в цель, а Криденс сидит неподалеку, выводя что-то свое на листе бумаги и радуясь удачам брата, как пятилетний ребенок. Впрочем, он не так далеко ушел от этого возраста, но беспричинно просыпающееся счастье при виде не угрюмого Кевина начинает беспокоить его.Вне своей стрельбищной площадки Кевин все равно становится все тем же невыносимым мальчишкой в самом плохом смысле этого слова. С возрастом он обзаводится расчетливостью, что вкупе с его тихой, редко демонстрируемой ненавистью превращается во взрывной коктейль. Никогда не знаешь, что ждать от него в следующую секунду.Их комната по-прежнему поделена невидимой стеной различий. Их отношения по-прежнему напоминают застывшую во льдах бомбу с медленным часовым механизмом. Они по-прежнему могут чувствовать друг друга, но игнорируют подаренную природой связующую нить. Эта нить не позволяет Кевину уйти в ненависть к своей копии с головой, а Криденсу?— в раздирающее душу желание пролить на жизнь брата хоть немного света, да так, что порой хочется выть от собственного бессилия.Кевин предпочитает не думать, что по дому расхаживает человек с таким же, как и у него, лицом, с такой же идентичной кровью в венах. И с совершенно иным нравом. Они прожили друг с другом всю жизнь, но мысль, что брат-близнец?—?твой антипод, не дает покоя. Весь солнечный и лучистый, добрый и сострадательный… Иногда даже безмерно. Криденс?— жизнь, Кевин?— существование. Поразительно, как тонка грань между этими двумя понятиями, и если метафорично Кевин был тьмой, то в его силах поглотить свет и превратить эту самую жизнь в подобие своей.—?Зачем ты сделал это? —?Криденс мчится на него ураганом, держа в руках скомканное полотно.Он всегда задает верные вопросы и видит то, чего не увидит даже Ева еще очень долгое время.Картина, над которой Криденс так упорно и долго трудился, променивая возможность спать на возможность рисовать, безнадежно испорчена.—?Я сделал ее… особенной,?— наглая улыбка Кевина становится последней каплей.Они дерутся, как последние мальчишки, беспорядочно колотя друг друга кулаками и перекатываясь по полу. Криденс зол. На себя и на брата. Оставляя на чужой скуле синяк, он вспоминает, как пару лет назад любимые карты и путеводители матери на стене ее комнаты были залиты красно-черной краской. И, как сейчас, это был не жест помощи в оформлении чего-то личного и сокровенного.В тот день Криденс плачет, заперевшись в ванной комнате. Он считает себя ничтожеством, раз способен сожалеть об избиении того, кто намеренно превратил дорогую его сердцу вещь в мусор только потому, что она действительно дорога. Кевин получает по заслугам, но легче не становится никому.Им пятнадцать. Возраст, полный надежд и выбора самоопределения, который у многих затягивается вплоть до окончательного взросления. Криденс не выбирает дорогу, дорога сама выбирает его. Пальцы постоянно в гуаши и серых следах сточившегося карандаша, и глаза иногда видят окружающий мир разноцветными разводами. Преподаватель изобразительных искусств хвалит его работы, нередко ставя в пример другим ученикам, и постоянно натыкается на его смущение. Конечно, как и всем подросткам, Криденсу нравится выделяться среди других, но требовательность к самому себе не позволяет обращать все эти похвалы в слепую самоуверенность.Он все еще не справляется с масляными красками, но отдает им должное: качественная субстанция медленно сохнет и тем самым дает шанс подправлять неточности. Варьирование известных ему техник помогает лучше передать композицию, чтобы потом можно было приступить к самому важному. Криденсу нравится посвящать все свободное время любимому делу.Рисунки и плакаты на стене над кроватью заменяются памятными редкими фотографиями, картинами Моне и барабанными палочками, которые прилетели Криденсу в руки на концерте одной из любимых групп. Набор фантиков, потрепанных тетрадей и кистей на столе так привычны, что весь этот небрежный хлам становится его неотъемлемой частью.Над компьютерным столом Кевина появляется старая виниловая пластинка. Она висит там уже около года, и никто не знает, зачем. Словно в этом и заключается весь смысл. Хотя наличие чего-то все же лучше, чем обескураживающее ничего. Впервые за много лет Кевин меняет настольную лампу, но все равно никогда не включает ее, предпочитая скудное освещение компьютерного экрана. Выдвижные ящички стола наполняются идеально сложенными бесцветными дисками, содержанием которых мало кто интересуется.Преобразование личного пространства под себя чаще всего говорит об изменениях внутри самого человека. Кевин и правда меняется. С возрастом у него формируются мнения и?— как бы он не отмахивался от ярлыков?— предпочтения. Он живет, а у живых людей так или иначе есть мировоззрение. Теперь Кевин произносит допотопное ?мне все равно? намного реже, а его эмоции выражены более ярко. Правда если изменилась их подача, то сами эмоции у него остаются прежними. Частый взгляд исподлобья становится еще пронзительней, чем в детстве; слабая улыбка немного скашивается вправо, будто в насмешку всему сущему.Они определенно не беспокоятся о том, что в школе их могут путать, да и шансы ничтожно минимальны. Внешность Криденса намного мягче за счет широко открытых добрых глаз, сохранившейся мальчишеской округлости лица и коротко стриженных волос. Внешность Кевина больше напоминает грозовое облако: она пасмурна даже несмотря на редкие улыбки. Разрез глаз сощурен, а скулы?— острые-острые.На крайний случай их можно различать по поведению. Криденс не ходит походкой человека, которому все осточертело. Криденс не разваливается за партой, как на персональном троне. Криденс не пишет сочинения, состоящие из скупых фактов односложными короткими предложениями. В конце концов, Криденс не трахает девчонок в школьном мужском туалете. В отличие от брата, с последним у него проблемы.Поэтому когда отец за ужином спрашивает, не появился ли у него кто, Криденс поджимает губы.—?Не думаю, что сейчас мне это нужно,?— говорит он смущенно.Франклин искренне негодует.—?Ну, наверняка есть девочка, которая тебе нравится?—?Даже если и есть, то он на милю к ней подойдет,?— издевательски произносит Кевин. —?Вы его просто не видели. Сжимается каждый раз, как чертов недотрога, когда девчонки проходят мимо. А если они попросят тебя ручку передать, ты что, в штаны спустишь?—?Кевин! —?Ева не выдерживает такой наглости.Кевин только пожимает плечами, всем своим видом спрашивая ?что-я-такого-сказал??. Из плетеной тарелочки с фруктами он берет пару личи и лениво начинает отдирать неровную кожицу, пачкая пальцы в нектаре. Криденс знает, что Кевин терпеть не может личи, но тот мастерски продолжает очищать ягоду и смотрит на брата вопросительно-выжидающе.Надо что-то сказать в свое оправдание, Криденс понимает это. Ева неторопливо разрезает стейк в своей тарелке, а Франклин нарушает возникшую тишину нервным постукиванием вилки по столу.—?Нет, Кевин прав,?— наконец выдыхает он. —?Наверное, я слишком зажат.—?Сынок, стеснение?— это нормально,?— по-отечески заботливо утешает Франклин. —?Но ведь ты же не будешь стесняться вечно, так?Криденс невпопад кивает головой, но видит перед собой только ядовитую ухмылку Кевина и то, как прозрачный сок от прокушенной ягоды стекает по его подбородку. Криденс чувствует себя вывернутым наизнанку.—?Как перестать делать это? Ну… стесняться,?— он спрашивает Кевина перед сном.Свет в комнате погашен, и мягкая темнота прорезается квадратом света от монитора. Кевин сидит за компьютером, бесцельно пялясь на красные буквы на черном фоне и иногда щелкает мышкой. Поворачиваться к Криденсу он даже не думает, да и тот уже привык.—?Как перестать? —?переспрашивает Кевин в ответ. —?Просто перестать.Смысл братского совета Криденс осознает только потом.А в школе действительно есть девочка, которая ему нравится. Рассказывать о ней родителям?— то же самое, что заявить о своем желании стать ядерщиком, когда совсем не разбираешься в физике. Лора Вулфорд?— первая красавица класса, если не всей старшей школы, и ее меньше всего интересуют мальчики, которые не могут связать два слова в ее присутствии. Довольно странный предмет тайного воздыхания, ведь Криденс в любой момент может приударить за добродушной заучкой Грир или веселой и открытой Дженнис… Очевидно, всем мальчишкам нравится то, что недоступно.Этим Криденс объясняет себе собственное внутреннее ?возгорание?, когда весь класс обсуждает, с кем на этот раз Кевина увидели в туалете. Кевин для Евы?— все еще тайна. Для Криденса же он?— открытая книга, но прикосновения к ее страницам в полной мере обжигают.Говорят, что только стерев преграды, можно нормализовать зашедшие в тупик отношения. Здесь определенно ошибка, потому как именно отсутствие преград закладывает то сокрушительное начало в их отношениях, шатких и колеблющихся, как тектонические плиты. Кевин хочет быть загадкой, и каково же разочарование?— просыпаться по утрам, зная, что тебя разгадали.Криденс видит все, и это становится его билетом в один конец. Он использует их связь, как очередную провальную попытку достучаться, а Кевин готов на все, чтобы этой связи не было. Она разрушает и сковывает его, но никто не говорит, что не умеет ею пользоваться.Гладстонская школа одна из самых огромных в штате. Множество широких и длинных коридоров, по несколько лестниц на каждом из пяти этажей и двери, ведущие в разные корпуса. Здесь можно найти много укромных местечек и уборных, чтобы позажиматься нетерпеливым парочкам, и какова вероятность, что Криденс увидит Кевина с учетом их академической разницы именно на втором этаже, именно возле этого коридора и именно возле своего шкафчика? Правильно, вероятность мала. Если только они не договаривались встретиться заранее. Но они не договаривались.Каштановые волосы Лоры Вулфорд вьются до пояса, глаза накрашены лиловыми тенями, а губы имеют оттенок спелой малины. Она говорит что-то смущенно, расслабленно прижимаясь спиной к шкафчикам позади и иногда внимает словам стоящего напротив нее Кевина. Со стороны кажется, что они ведут непринужденную беседу, словно обсуждают недавно пройденного на литературе Шекспира или аспекты конвергенции в биологии, но когда Лора вспыхивает ярким румянцем, так совсем не кажется.И тогда Кевин смотрит. Он смотрит на Криденса мимолетом, но этого достаточно, чтобы отметить его присутствие здесь. Взгляд исподлобья, взгляд победителя. Когда он уводит Лору Вулфорд в туалет, Криденс обмирает с ужасной мыслью. Одноклассница?не вызывает ревностную тревогу. Ее вызывает Кевин.Дома Кевин чертовски доволен собой. Он не лучится улыбкой во все тридцать два и не смотрит высокомерно, он… Ведет себя как обычно. Ему вовсе не нужно демонстрировать превосходство, чтобы убедиться в неоспоримости своих почетных лавров. Демонстрация как промежуточный этап?— коротка, но оказывает определенное влияние на результат, который остается ?на сладенькое?. Результат действительно сладок, потому что он?— константа.Они совсем не в том возрасте, чтобы выяснять отношения классическим способом: всегда можно успеть расшибить кулаки о чужое лицо. Кевин не растрачивается на подобные мелочи и предпочитает играть по-крупному, а Криденс с наслаждением садомазохиста отдает все карты в чужие руки и сдается. Он не хочет играть в эти игры. Ничего не делать, когда кто-то так сильно ожидает твоего хода?— еще одна причина реагировать друг на друга, как на внешний раздражитель. Впрочем, не все так плохо: если бы они захотели стать врагами, то давно бы уже стали. Теоретически это возможно, но, во-первых, так не интересно, а во-вторых, они, в конце концов, братья, и на каждую бочку дегтя иногда находится много ложек меда.Сегодняшнее затишье приятно греет сердце. Для Криденса мучительно просыпаться слишком рано, да и начало недели?— всегда сущий Ад, но он не любит сидеть на месте и ничего не делать. Жажда творить и создавать движет им и ведет с каждым новым днем.Криденс упаковывает учебники, тетради и кисти в рюкзак, иногда косясь на настенные часы.—?Ты должен отвести Сили в школу,?— кидает он Кевину, который уже несколько минут сидит за столом и потягивает вишневый ?Доктор Пеппер? через трубочку. Он смотрит на Криденса взглядом ?Да ладно??, словно его просят о чем-то унижающим достоинство.—?С чего вдруг?Криденс удивлен, что ему действительно нужно объяснять.—?Твои занятия начинаются позже, чем у меня, а родители слишком вымотаны, чтобы просыпаться в семь утра только ради этого.—?Ну, мамси знала, на что подписывалась,?— непринужденно изрекает Кевин. —?Малявка не моя забота.На этот счет у Кевина своя политика. Он признает само понятие ответственности и признает за ней право на существование. Можно даже сказать, что причина и следствие, по его мнению,?— основа, на которой зиждется весь мирской круговорот, и он относится к вытекающей оттуда ответственности очень серьезно. Кевин совершает поступки и не отрекается от них, но когда дело касается других людей, ему проще потратить большую часть времени на препирания.Селия спускается по лестнице, стуча маленькими платформочками на босоножках. Ей идут рюшечки на голубом школьном платье, белые высокие носочки и заколка-бантик в светлых волосах. Ранец за ее плечами кажется тяжелым, но она не жалуется. Она никогда ни на что не жалуется, и даже в детстве, если случалось что-то неприятное, она не кричала и не плакала, а просто ограничивалась тихими похныкиваниями, словно считала слезы проявлением неблагодарности.—?Криденс! —?она радуется одним и тем же лицам, как в первый раз.Криденс подхватывает несущуюся на него сестру на руки, отмечая, что этот вечно веселый растущий организм скоро станет совсем неподъемным.—?Доброе утро, принцесса,?— он легонько кружит ее и отпускает на пол. —?Хочешь чего-нибудь?Девочка качает головой. Из нее нельзя вытянуть даже клещами пару слов о том, чего она хочет, а чего нет, поэтому Криденс спрашивает просто так, зная, что со вчерашнего дня мать приготовила для нее пару сэндвичей и уложила в контейнер.—?Когда мы пойдем? —?Селия смотрит на него с такой надеждой, словно обучение в первом классе?— лучшее, что может происходить.—?Сегодня Кевин отведет тебя в школу,?— его?взгляд извиняющийся, но сестру, кажется, устраивает любой расклад. Еще бы, ведь из всей семьи только она принимает мир, как должное, со всеми несправедливостями и нечестностями.Кевин готов поспорить с мнением брата, но не успевает произнести и слова, как комочек маленькой радости налетает на него и прижимается к ноге, едва доставая до оголенного живота.—?Отвали, Сили,?— выдыхает он. —?Я тебе не плюшевый мишка.—?Идем, Кевин! —?она дергает его за повисшую руку, которая вовсе не спешит обнимать в ответ.Взгляд Кевина убийственен, а Криденс непривычно непреклонен. По крайней мере, хочет таким казаться.—?Не будь неблагодарным ублюдком,?— произносит он тихо одними губами, и Кевин почему-то сдается.—?Ладно,?— от снисходительности его тона внутри все дрожит. —?Будешь должен, братишка.В тот день Криденс все же замечает Селию в школе, а вот Кевин так и не появляется на совмещенной геометрии. Впрочем, как и его закадычный дружок Ленни Пуг.Все учителя и одноклассники свято уверены в том, что мир еще не придумал большего раздолбая, и остается только догадываться, зачем Кевин постоянно с ним таскается. Подхалимство и дешевое позерство в каждом движении Ленни вызывают только искреннюю жалость, поэтому Криденс, в отличие от многих, знает, что не Кевин таскается с ним, а он с Кевином. Почему нет? Всегда удобно иметь под рукой сговорчивую зверушку, которая не только слушается, да еще и в рот тебе смотрит, внимая каждому слову.Если младшая сестра для Кевина?— безмозглая игрушка, которую можно брать с собой только собирать стрелы на заднем дворе, то с Ленни Пугом иметь дело вдвойне приятней. Человеческий мозг?— программируемая штука, а Кевину нравится программировать ?системы? под себя, особенно если они сложны и требуют тщательного подхода. Кевин не выбирает себе друзей. Кевин выбирает себе куклу. Ему вовсе не нужно заниматься нейро-лингвистикой, чтобы дергать за ниточки. Проще говоря, манипуляторство?— вот еще одно из его немногих хобби, где он явно преуспевает.Ева считает зачинщиком многих неприятностей в школе не Ленни, а Кевина; Франклин как всегда с завидным спокойствием полагает, что ?ну, они же мальчишки, а какие нормальные мальчишки в их возрасте не творят глупости??. Криденс же полностью разделяет мнение матери, но больше всего его душит детская обида: Кевин предпочтет компанию безмозглого придурка родному брату. Он редко подпускает к себе кого бы то ни было, а Криденса?— подавно, потому что он занимает первое место в его списке потенциальных угроз.Криденс злится. Злится на себя, желающего стыдливой откровенности между ними. Ему кажется, что он сходит с ума. Он хочет стать ближе и совсем плевать, в каком смысле, лишь бы ощутить отдачу; а все, чего хочет Кевин?— отдаляться еще сильнее. По крайней мере, только в одном можно чувствовать себя выигравшим: в итоге они не допустят полутонов.Кевин поздно возвращается домой. Кевин плевать хочет на косые взгляды родителей. Кевин выкидывает чеки на купленные презервативы в общую мусорную корзину и ему откровенно срать, если кто-то их заметит. Кевин пренебрегает порно-сайтами, считая, что они не оставляют места для фантазии. Можно долго перечислять то, что Кевин делает, а что?— нет. Он категоричен, но не радикален, однако при этом?— Криденс уверен?— ему плевать, кого иметь. Удовольствие, как и все эмоции и ощущения, не имеет пола, поэтому какая разница, кого нагибать?Криденс не знает, имеет ли Кевин Ленни Пуга, что было бы тошнотворно и ужасно для самого Криденса, но к многим фактам, которые он знает о своем брате, относится еще кое-что. Кевин не закрывает дверь, когда моется.Никто не собирается читать Кевину лекции о пропусках занятий. Криденс?— тем более. Поэтому он просто идет в ванную перед сном, чтобы побыстрее умыться и лечь спать. Если бы он был способен связно мыслить под конец тяжелого дня и ожидать чего-то за приоткрытыми дверьми, то он бы ожидал Селию, расчесывавшую свои длинные волосы, мать или отца, которые привыкли проводить подобные процедуры вместе, или то, как Кевин тщательно чистит зубы, хмуро смотря на себя в зеркало.Когда Криденс распахивает дверь и видит, на землю словно обрушиваются небеса, потому что он слышит в ушах оглушительный треск, вытесняющий все мысли.Одной рукой Кевин опирается о душевую кабинку, а другая опущена чуть ниже бедер и плотно обхватывает возбужденный член. Кевин двигает кистью резко, сжимая пальцы сильнее и коротко постанывая на выдохе. Его лоб покрыт испариной, ноги широко расставлены, а ягодицы напряжены, будто дрочка?— самый энергозатратный способ самоудовлетворения.Кевин вскидывает взгляд на замершего в пороге Криденса, и на его лице появляется та самая косоватая улыбка, от которой всё внутри стремительно обдает ледяным пожаром. Он даже не думает останавливаться?— только повышает скорость движений, срываясь на глухие постанывания, и смотрит Криденсу прямо в глаза.Криденс же хочет смотреть куда угодно: на стену напротив, на пол, покрытый кафелем, да хоть на побагровевшую головку члена Кевина, периодически скрывающуюся в сжатой ладони… Только не в глаза. Но посмотрев однажды, он уже не может заставить себя отвести взгляд, словно их двоих соединяет невидимая магнитная леска.То, как в следующую секунду Криденс срывается с места, можно назвать трусливым побегом. Он захлопывает эту чертову дверь и на ватных ногах бежит в комнату, где прижимается вспотевшим лицом к прохладной подушке, в который топит свой полный гнева и негодования рык. Он не верил в Рай и Ад до этого момента, но увидев темные почерневшие, как у демона, глаза Кевина, меняет свое мнение. Зачем размениваться на библейские мифы и притчи о реальности существ, которых никто никогда не видел, если есть человеческая душа, которая может быть ипостасью и вместилищем всего самого темного и демонического? Кевин?— его персональный Ад. Криденс понимает это и еле одергивает свою руку от собственных позорно топорщащихся штанов.Все нормально. В последующие дни и правда все нормально. Они как обычно разговаривают друг с другом, как обычно едят вместе за столом, как обычно смотрят телевизор, находясь по разные стороны дивана, как обычно вместе идут на занятия. Криденс не знает, что чувствует по отношению к этому ?как обычно?, потому что в последнее время это парадоксально самая неустойчивая форма общения между ними. Обычные братья не смотрят друг на друга, как будто хотят испепелить взглядом. Обычные братья не бывают настолько разными. Обычные братья не испытывают смутное моральное удовлетворение, когда один из них мастурбирует, а другой наблюдает. Так что вопрос о нормальности справедливо остается открытым.Тем не менее, подготовка к Рождеству активно ведется всей семьей. В такие моменты Кевин чувствует себя особенно уютно, если, конечно, можно назвать его тихие мерные, как мягкий всплеск волны о берег, настроения следствием того самого уюта. Дело?— Боже упаси?— не в сантиментах, которые проявляют все семьи в канун праздника. Зима для него лучшее время года, и он чувствует себя змеей, затаившейся в своей теплой норке до лучшего времени. Пожалуй, за самым холодным сезоном года все же числится один недочет: Кевин может носить свои футболки, из которых он вырос еще в классе восьмом, только дома. Вообще у него своеобразное понятие о комфорте. Ткань этих футболок стягивается и складочками собирается у него подмышками, а из-за безбожно короткой длины видна полоска худого впалого живота. Вряд ли Кевин, как последняя девчонка, хочет похвастаться идеальной бледной кожей, какая обычно бывала только у аристократии в Викторианскую эпоху. У Кевина есть только одна идея-фикс?— продемонстрировать всем, что все общепринятые социальные каноны и нормы можно нарушить, если только захотеть. Он в два счета приводит аргументы, обращающее все сложное в невероятно простое и примитивное или наоборот. И эта его привычка носить одежду на два размера меньше тоже похожа на вызов, брошенный всему обществу.Кевин находит смешным то, что люди слишком много драматизируют без особой на то надобности. Например, их страх перед законом и привычка щадить чувства друг друга очень гиперболизированы. В конце концов, правосудие свершается только над тем, кто действительно знал, на что шел, а жалеть чужие нервы?— все равно что ложь и лицемерие. Еще люди слишком романтизируют эмоции, включая боль. Это ли не признак идиотизма?— жаловаться на страдания, а потом приписывать себе такие заболевания, как стресс и депрессия с такой гордостью, будто получил сраный Оскар? В этом вся ирония человеческой глупости.Собственно говоря, именно поэтому Кевин не увлекается подростковыми штуками и не записывается в глупые кружки, считая их значимость слишком преувеличенной (конечно, кроме театральной студии при Гладстон-Хай, к которой питает особый интерес). Однако, в силу нестандартного мышления он с профессионализмом аналитика разбирается в массовых убийствах. Довольно странный объект изучения, но интересный, если рассматривать с точки зрения причин и следствий.Криденс уже перестает морщиться всякий раз, когда Кевин смотрит сводку новостей по федеральному каналу о недавно произошедших терактах в учебных заведениях.—?Я бы занес позерство в список глобальных проблем,?— делая выводы из краткого репортажа, говорит Кевин и сосредоточенно вертит в руках пульт. —?Он мог хотя бы взять пример с кого-то нормального.На экране показывается запись с внутренний камеры наблюдения одной из американских школ, где какой-то четырнадцатилетний подросток пустил из Магнума пальбу по учащимся и преподавателям. Криденс особо не вслушивается в детали, но по бегущей строке считывает, что от пулевых ранений погибло около восьми человек.—?Взять пример? —?Криденс удивлен бескомпромиссности чужого предположения.—?Это же очевидно,?— Кевин фыркает. —?Очередной униженный и оскорбленный отпрыск, в одно мгновение решивший ?отомстить? несправедливому обществу.—?Не вижу здесь никакого позерства,?— хмурится Криденс, привычно занимая место справа на диване.—?Не туда смотришь,?— он взмахивает рукой на происходящее на экране событие. —?Позерство не в том, что он решил отомстить, а в том, как он это сделал. Личный интернет-сайт с громкими фразами о ненависти к окружающим, беспорядочная стрельба и пуля в собственный висок. Очень напоминает Колумбайн в конце девяностых, разве что вместо пафосных фраз слезливая предсмертная записка.В 1999 году они с Кевином еще пешком под стол ходили, но теракт в школе Колумбайн штата Колорадо до сих пор считается одним из самых жестоких за всю историю американских массовых убийств с участием школьников. Эрик Харрис и Дилан Клиболд были агрессивными и неуравновешенными подростками, которые ранили двадцать семь и убили тринадцать человек.Криденс осведомлен в таких событиях не так тщательно, как Кевин, поэтому относится к этому с присущими всем людям жалостью и отвращением.—?Не думаю, что этот девятиклассник ставил перед собой цель скопировать действия тех психопатов.—?Возможно,?— Кевин хмыкает. —?Но на самом деле все массовые школьные убийства похожи друг на друга до нелепости. Точнее, похожи ублюдочные подростки-дилетанты.—?Ты разбираешься в убийцах? —?Криденс пытается отшутиться, но выходит как-то мрачно.—?Обыкновенное стратегическое мышление. Во-первых,?— начинает он, загибая первый палец,?— их подход далек от точности и профессионализма. Любой уважающий свой выбор убийца продумает план до деталей и составит список предполагаемых жертв во избежание… Ладно,?— он коротко усмехается, и от этой усмешки холодок пробегает по позвоночнику,?— назовем случайных жертв издержками. Во-вторых, человек, точно знающий, чего он хочет, не станет сбегать и тем более выносить себе мозги. Это жалко.—?Да, ты бы явно сделал все намного лучше,?— Криденс легко хлопает его по плечу, не способный сейчас воспринимать что-либо дальше состояния с отметкой ?дурачество?. —?Дашь пару советов, как устранить неугодных?Кевин отчего-то пугающе серьезен.—?Я бы сделал лучше,?— соглашается он. —?Более… тонко.Что ж, Кевин действительно может быть кропотливым, если ему надо. Прожив с ним почти шестнадцать лет, Криденс перенимает эту черту, поэтому подарки на Рождество он подготавливает заранее, несколько раз перепроверяя и приглаживая оберточные упаковки. Он не знает, чего хотелось бы родителям. Что могут хотеть люди, у которых есть огромный дом в стиле модерн, любимая работа, две машины, много денег и трое детей? Практичность для Криденса?— нечто совсем далекое от его натуры, но он все же хорошенько думает, прежде чем аккуратно выведать график Франклина и Евы, чтобы соотнести его с вариантами некоторых дат летом. Все проходит успешно, и родители все еще не догадываются, что получат две путевки в Ботсвану на Рождество.С неприятной горечью, оседающей в горле, Криденс вспоминает, как в гневе мать однажды кинула фразу о том, что она была счастлива, пока не родились они с Кевином. Тогда им было около четырех лет, но эти слова прочно засели в памяти. И правда, до появления своих близнецов Ева наслаждалась жизнью, путешествиями в экзотические страны, составлением путеводителей для ?НОК?, частым безудержным сексом с мужем, и ей в одночасье пришлось променять все это на бессонные ночи, грязные подгузники, головные боли и воспитание тех, кого она не хотела.Криденс отдает ей должное, потому что далеко не каждый добровольно согласится похерить все самое лучшее в своей жизни, и думает, что поездка в Ботсвану хоть на две недели вернет ей вкус прежней молодости.В один день Кевин вываливает перед Криденсом тридцать долларов и заявляет, что не хочет дарить что-то отдельно, поэтому златоволосая фарфоровая кукла для Селии считается общим подарком, хотя на самом деле Кевину глубоко плевать. Он никогда не старался показать себя хорошим старшим братом. В ответ Сили как всегда нарисует кошечек или собачек и вручит их каждому. Она не обладает талантом писать картины, да и вряд ли когда-нибудь будет, но наверняка все?— кроме Кевина, конечно,?— уже думают над прилагательными, которыми придется выражать свой восторг от подарка.Нынешняя зима совсем не снежная. Криденс не помнит, когда в последний раз радовался снегу или печалился его отсутствию: с возрастом маленькие детские радости остаются в прошлом. На Рождество они всей семьей сидят дома в окружении гирлянд, мишуры, декоративных пластмассовых елочек и пьют эгг-ног.Отец и Кевин традиционно спорят о чем-то увиденном по телевизору, а Криденс привычно не влезает в дискуссию. Он максимально расслаблен, отмечая, что Франклин все же перестарался с добавлением в напиток рома. В голове приятный туман, а мысли текут плавно-плавно.—?Я чуть не забыл, Кев,?— говорит отец и, поднявшись с мягкого ковра, идет к шкафу, чтобы вытащить с нижней полки огромную коробку в темно-фиолетовой поблескивающей обертке. Он осторожно опускает ее на пол перед Кевином и улыбается, видя, как сын в предвкушении закусывает губу. —?Под елкой он бы все равно не поместился.Криденс задерживает дыхание вместе с братом, потому что у него есть на то все причины.Упаковка летит в сторону со стремительной скоростью. Кевин столь заинтересован, что совершенно обо всем забывает и изменяет своей привычке ?держать лицо?. Пальцы ловко пробегают по белоснежной матовой коробке и снимают крышку, откладывая ее куда-то в сторону.Что ж, подарок действительно шикарен и впечатляющ.—?Пап, это… —?он проводит ладонью по идеально ровным дугам, плотной тетиве и гладкому деревянному ложу. Составные части арбалета лежат отдельно друг от друга в мягких ?ванночках? из ваты, покрытой белым атласом. —?Не могу разобрать модель.Под металлическим прижимом красиво выведены его инициалы ?К.К?, прозрачно намекающие о неповторимости техники, с какой выполнен арбалет.—?У него нет модели. Можно сказать, один в своем роде,?— довольно разъясняет отец. —?Лучше поблагодари Криденса, это его рук дело. Я всего лишь носился по магазинам в поисках колодки и стремени.Криденс наконец может дышать. Он сидит на диване неподвижной куклой, разве только глаза нервно мечутся туда-сюда. Кевин оценил подарок. Кевину нравится. Но в одно мгновение его восторг сменяется нечитаемым выражением лица, с которым он смотрит на брата, а у того пожар на душе сменяется покалывающим холодом и наоборот.Арбалет для Кевина?— единственное, над чем Криденс старался с таким упорством, с каким обычно рисовал картины. В сумме он потратил на шлифовку металла и дерева около десяти ночей, а потом еще очень долго дорабатывал маленькие детали. Проще говоря, ему пришлось выучить все, что должен знать любой стрелок, чтобы изобрести что-то свое, и вечерами безвылазно торчать в гараже.Криденсу нравится творить и мастерить что-то руками, поэтому, помимо желания сделать Кевину подарок, он руководствовался и личным интересом, но… Личный интерес составлял самую малость. Криденс мастерски умеет вкладывать душу ради того, кому все равно на его старания. Он почти отчаивается, когда видит пелену ледяной отчужденности в глазах брата, но потом Кевин просто улыбается.Это выглядит немного пугающе, как и должен выглядеть человек, резко сменяющий маску угрюмости на ?простую-благодарную-улыбку?. Кевин садится рядом Криденсом, кладет ладонь на его шею сзади и притягивает к себе в объятие. Оно короткое и почти мимолетное, но Криденс успевает прочувствовать все до каждой мелочи. То, как чужие кончики пальцев касаются коротких волос на затылке и почти вплетаются в них. То, как губы Кевина непозволительно близко от уха, а теплое дыхание щекочет шею и ключицы. То, как едва заметная усмешка Кевина заставляет пробежаться по телу целый табун мурашек.—?Спасибо, Криденс,?— когда он отстраняется, тело Криденса магнитом хочет податься вперед и продлить то редкое и хрупкое чувство, родившееся между ними.Ему плевать, что это объятие?— сплошная фикция и что на самом деле Кевину, очевидно, пришлось побороть себя, чтобы разыграть весь этот небольшой спектакль. Кевин действительно благодарен, но проявления любого тактильного контакта чуждо для него. Криденс знает это и не может объяснить себе, почему все еще пытается удержать на своей коже момент их короткой близости.Криденс ощущает себя мальчишкой, ожидающим и получившим наконец одобрение от кого-то очень важного. Когда все остаются в гостиной смотреть ночное юмористическое шоу, Криденс поднимается к себе в комнату и приваливается спиной к шкафу. В ушах шумит, а сердце бьется слишком быстро и громко где-то в самом горле. Он сжимает напряженный член сквозь штаны, сгорая от глубокого стыда, но не может ничего с этим сделать. Да и не хочет особо.Рука ныряет в собственные трусы, и от первого прикосновения становится даже больно. Проклиная все на свете, Криденс сжимает зубы и закусывает губу, лишь бы не издать предательского стона, рвущегося из груди. Он несколько раз проводит пальцем по набухшей головке и наконец обхватывает каменный стояк, начиная с медленных, едва ли выдержанных ритмом движений. Перед зажмуренными веками плывут картинки-вспышки: Кевин дерзко улыбается, Кевин говорит что-то вкрадчиво своим хриплым голосом, Кевин обнимает его, Кевин мастурбирует в ванной… Кевин-Кевин-Кевин-Кевин-Кевин.Криденс ускоряется, сжимая кольцо пальцев еще плотнее и крепче, а дыхание сбивается окончательно. Он знает, что будет гореть за это в адском пекле, но если он не кончит сейчас, то в ближайшую минуту взорвется от неудовлетворения. Остается совсем немного, совсем чуть-чуть. Криденс поворачивает запястье под углом и вытирает пот с лица трением о свою рубашку. Он чувствует, что скоро, чувствует…… как его руку что-то отстраняет, и член обхватывают чужие крепкие пальцы. Криденс задыхается, когда открывает глаза и натыкается на полный темного удовлетворения взгляд Кевина. Мелкие заряды прошивают все напряженное тело насквозь, и он хочет отстраниться, но выходит как-то слабо. Кевин близко-близко, стоит напротив, глаза в глаза, и его рука в штанах собственного брата. Боже.Ногтем Кевин царапает и прижимает крайнюю плоть, словно совсем случайно, но Криденс смутно осознает, что по-другому он и не умеет. По-другому это будет уже не Кевин, а его жалкая серая копия. Кевин сжимает пальцы сильнее вплоть до болезненных ощущений, простреливающих до самого позвоночника, и отдрачивает грубо, жестко и резко, так, как отдрачивал себе тогда.Криденс тонет в безумии, и Кевин тянет его в эту пучину еще больше. Он и есть эта беспросветная пучина. Криденс не отталкивает его и просто стоит на вялых ногах, готовый вот-вот упасть вниз. Кевин не дает ему это сделать и впечатывает свободную руку в его плечо так сильно, что выбивает дух. Он хочет, чтобы Криденс смотрел ему в глаза. Хочет показать, что не потерпит трусости и неуважения к себе. Поэтому Криденс смотрит. Смотрит прямо ему в глаза и выдыхает сквозь зубы, пытаясь не стонать слишком громко. Господи, как же он жалок. Ему противно от самого себя, но вот Кевин, кажется, полностью доволен. Он выигрывает, окружает по всем ?фронтам? и наконец ?узурпирует? власть.Криденс кончает долго и мощно. Впивается пальцами в руку Кевина и откидывает голову назад, напрочь забывая, что там твердая жесткая поверхность, о которую запросто можно наставить себе пару синяков. Но ему настолько плевать сейчас. Он стоит, взмокший и ошалелый, и видит перед собой лицо Кевина. Кевина, который только что заставил его позорно спустить в штаны с помощью пары движений.Беспрецедентная победа.Кевин усмехается ему в лицо.—?Мне понравился подарок,?— их никто не слышит, но он все равно шепчет, зная наверняка, как сильно это воздействует на чужой разум, все еще нежившийся в послеоргазменных судорогах.Криденс ничего не отвечает, и Кевин отстраняется, демонстративно вытирая свою испачканную в белых потеках ладонь о его рубашку.