Шаг восьмой. Финиш. (2/2)

Именно сейчас боль ушла на второй план.Или вовсе ушла. И впору бы плакать самому – но им овладело слишком невероятное спокойствие. Когда у тебя на груди рыдает этот мужчина, и понимаешь – это самое искреннее. Самое настоящее чувство, и пусть это Россия, такой жестокий и ко всему обычно равнодушный – сейчас действительно только и может, чтоб молиться о том, чтоб им было отведено еще минутами больше. И он молится, жарко шепча что-то, и, кажется, там снова звучат слова извинения…-Возьми меня, — равнодушно бросает альбинос, гладя русского по волосам, — Дай мне снова почувствовать, как ты меня любишь.

А у Ивана голос ровный – Гилберт ожидал, что он будет срываться из-за рыданий. Нет, слезы текут, но говорит он спокойно и ласково:-Ты уверен, что..?-Более чем! – едва ли не взвыл Пруссия, закрыв глаза, — Просто сделай, ладно?Сдержанный кивок со стороны России. Пруссак шумно вздыхает, когда поцелуи приходятся на шею, заставляя запрокинуть голову. Губы его кривит слишком безумная и счастливая улыбка.

Это будет их последняя ночь. Нужно не думать ни о чем, просто чувствовать. Телом, сердцем.

Брагинский ненадолго отстраняется – не желая терять времени ни на долю, в эти мгновения пруссак сам снимает свою одежду. Кажется, несколько пуговиц отскочило – трясущиеся руки не позволили сделать все аккуратно.

Теперь мог ощущать его без мешающейся ткани – когда снова прижимается сверху, горячий и осторожный. Можно было наконец целовать его долго, столько, сколько захочет – лишь невольно иногда постанывая в его настойчивые губы, когда становилось совсем невыносимо молчать от рук, касающихся слишком интимно и приятно.

Иван чуть поднялся, под протестующее мычание и попытки притянуть обратно. Теперь уже он на время оставил в покое губы Пруссии, переключив внимание на его торс, целуя и лаская так нежно, как только мог. Заставляя Гилберта выть и требовать чего-нибудь серьезней – теперь тот уже в открытую томно и недвусмысленно вскрикивал, извиваясь и подставляясь под горячие губы и руки Ивана.

-Давай уже! – пруссак зажмурился, обхватывая Ивана ногами за пояс и прижимаясь, — Не надо так медлить…Россия тихо хмыкнул, опускаясь – Гилберт покорно развел ноги шире, следом жалобно всхлипнув, ощутив его язык на внутренней стороне бедра. Казалось, еще ни в одну из ночей с Брагинским так не отзывался на его ласки – если учитывать, что тот пока даже не дотронулся до его члена, уже давно отдающего тянущей болью от напряжения.

Немного больно. На сей раз смазки под рукой не оказалось – влажные от слюны пальцы ввел несколько грубо, заставив Пруссию дернуться. Но не с целью отстраниться – тот, напротив, сразу подался навстречу, упиваясь такой болью. Просто потому, что ее причиняет именно он, наверное.

Стараясь компенсировать свою неосторожность, Иван склонил голову, докасаясь кончиком языка головки члена и сразу же взяв в рот болезненно пульсирующий орган до конца, за что был награжден протяжным и жалобным стоном со стороны пруссака. Уже окончательно потерявшегося в ощущениях, покорно прогибающегося и изначально пытающегося подстроиться под заданный пальцами темп – но головойБрагинский принялся двигать в другом ритме, и, совсем сбившийся, альбинос выгнулся дугой, замерев и захлебываясь умоляющими вскриками.

Действительно, таким отзывчивым он еще не был.

Иван отстранился под протестующий стон Пруссии, следом мягко перехватил руку альбиноса и потянул на себя. Поняв, что от него требуется, Гилберт сам безропотно поднялся, переступая одной ногой через откинувшегося на спину русского. Шумно вздохнув и стыдливо опуская взгляд от непривычности положения, покорно устроился так, как направил его Иван, придерживая за бедра.

-Если тебе будет больно – остановишься сам…-Все нормально, — пруссак облизнул пересохшие губы.

Одной ладонью уперся в плечо русского, вторую руку опустив, дабы направить его в себя. Опустился медленно, на самом деле ожидая боли – на сей раз не было даже отголоска, вопреки всему. Бросил вопрошающий взгляд на русского – в ответ получил кивок, и сильные руки заставили двинуться. Сам ждать более не хотел – упершись уже двумя руками в широкие плечи Брагинского, начал пока медленно покачивать бедрами, прислушиваясь к своим ощущениям.

-Иди сюда, — русский не выдержал, присев и притянув его чуть ближе, заставив коротко вскрикнуть от того, что наконец была должно задета чувствительная зона внутри.

Теперь альбинос двигался быстро и уже как-то исступленно, пытаясь не сбить темп, что получалось трудно, когда тело заходилось очередной судорогой. Брагинский прижимал к себе крепко, умудряясь иногда целовать томно приоткрытые губы, и тогда Гилберт жарко выдыхал через поцелуи, уже совсем лишаясь возможности восстанавливать дыхание. Все так нежно, сладко и взаимно.

Слишком тихо. Улыбнувшись уголками губ через поцелуй, Россия одной рукой мягко сжал член юноши так, чтоб с каждым движением тот неизменно толкался в его ладонь. Альбинос скоро не выдержал и сладко замычал в его губы, пытаясь двигаться быстрей и получить еще больше удовольствия – Иван прервал поцелуй, теперь переключив внимание на шею, кусая и самозабвенно вылизывая нежную кожу, тогда как второй рукой снова принялся поочередно дразнить соски. Гилберта затрясло, он хотел что-то возразить, но сорвался на умоляющий стон, и в итоге, обвив шею русского руками, снова повалил того на спину, но теперь и сам рухнул в его объятия.

-Я так…Не смогу больше, Ваня…Дважды повторять России не нужно было. Он умудрился как-то осторожно повернуться, прижав к себе альбиноса одной рукой, и теперь склонившись над ним.

-Я тебя люблю, — Брагинский был уверен, что сегодня прошепчет это еще не раз.

Пруссак слабо вскрикнул, когда Иван возобновил движение грубыми и размашистыми толчками. В таком темпе не продержался и нескольких минут – слишком распаленный и уже измученный, скоро забился под ним, впиваясь пальцами в плечи и пачкая свой пресс. Хрипло выдохнув, безвольно раскинул руки, расслабившись под русским, но устремив ни сколь не менее полный желания взгляд.

Да, сегодня он сам жаждал продолжения. И, разумеется, оно должно было быть.

Наверное, впервые за эту ночь внутри все отозвалось болью – но Пруссия прогнулся, позволяя продолжить движения, зная, что это скоро пройдет.С готовностью открыл рот, позволяя снова себя поцеловать. В той же манере, до упора властно и грубо, и все равно так невыносимо желанно и приятно. Наверное, наутро он обнаружит свои губы совсем искусанными…Укорил себя. Не должно быть ни мысли о том, что будет завтра.

Дрожью наслаждения пробрало снова почти сразу, не сдерживаясь, Гилберт стонал в голос. Пусть Россия слышит, насколько с ним хорошо. Кажется, раньше ведь альбинос это отрицал…пытался, по крайней мере.

Русский уже просто сминал его в объятиях, тихо рычал и вжимал в простыни так, что порой пруссаку казалось – сейчас действительно затрещат кости. Было не больно. Обоих одолела какая-то слишком безумная страсть – сцепившись, они целовались, кусая друг друга, царапая и сжимая друг друга в объятиях. Гилберт уже просто извивался под сильным и рельефным телом русского, даже не стараясь двигаться в такт – тот все равно сминал его так, что вырваться и сбить ритм было почти невозможно. Оставалось лишь в экстазе стискивать белеющие от напряжения пальцы на его спине и похабно стонать в его губы, упиваясь такой приятной грубостью и силой своего любовника.

Альбинос снова кончил первым, но Брагинский подошел к финалу всего лишь мгновениями позже. Только сейчас Пруссия ощутил тянущую боль в ногах – на недостаток гибкости он не жаловался, но сейчас с короткой усмешкой отметил, что Россия все же немного перестарался. Но ведь это ощущение доказательство, что все было на самом деле. Наверное, боль в потянутых мышцах останется уже до конца.

Брагинский лег рядом с ним на бок, снова целуя. Уже намного нежней, пусть и все равно сильными движениями проникая языком в его рот, теперь позволяя хоть как-то ответить. Пруссия сдержался, чтоб не улыбнуться – а он действительно сладкий. Очень.

Альбинос чуть повернул голову, прерывая поцелуй и подавшись вперед, чтоб самому докоснуться губами шеи русского. Запечатлеть на ней ярко-красный след поцелуя, пусть и у России останется доказательство. Тот не возражает, лишь запрокидывает голову, нарочито подставляясь.

Гилберт, кажется, слишком увлекся. ?Доказательство? осталось не одно, скоро он уже сам исступленно впился в губы русского, чувствуя, как из прокушенной нижней сочится кровь. Кажется, что-то требовательно шептал через поцелуй – пусть на немецком, Брагинский все равно прекрасно понимал, и лишь прикрывал глаза, чтобы уже минутой позже снова опрокинуть альбиноса на кровать, рывком заставив того повернуться и встать на колени – Пруссия с готовностью прогнулся в спине, чувствуя, как прижимается к нему Иван своим торсом и что-то горячо шепчет на ухо…От этого шепота слишком приятно, чтоб разобрать, что именно.

Наверное, ему показалось, что когда Россия уже просто обнял его, устало прикрыв глаза, за окном чуть светало… Точно показалось. Он ведь не мог отметить – самого тянуло в сон безумно, так что он спокойно заснул, улыбаясь. Сегодня он много слышал о любви. Много ощущал, и много чувствовал…Такого теплого и нежного чувства. Сам не сказал. Но ведь Брагинский все понимает?Проснулся от того, что все тело ломило нестерпимой болью. Застонав, поднялся – Брагинского рядом не обнаружилось. Плохо. Надеялся, что в это утро он проснется в его объятиях.

Улыбнулся чему-то, стараясь унять нездоровую дрожь в теле, обнял сам себя за плечи. Поднялся, сам не отметил про себя – как оделся. В памяти все рвалось и проваливалось, и происходящее сейчас правда больше напоминало сон.

?Я знал, что так будет. Конечно, я не боюсь.?Спустился по лестницу. Пахнет кофе и, кажется, блинчиками. Ах, значит, Россия готовит им двоим завтрак. Жалко, ведь уже все зря.

-Вань, — пруссак жалобно и тихо позвал, слыша, как русский чем-то гремит на кухне.

Слишком тихо, но тот услышал. Россия вышел в гостиную, вымученно улыбнувшись:-Мы ведь позавтракаем вместе?Слишком наивные глаза. Такого нельзя бояться, ведь на самом деле у него наивные, детские и добрые глаза.

-Хватит, — пруссак вздохнул и, пошатнувшись, уперся рукой о спинку стоящего рядом дивана, — Я уже готов. Помоги мне.

У русского, кажется, из рук что-то упало. Пруссия не заметил, что Брагинский вышел с кухни с чашкой в руке. Да, это точно звон осколков.

Он смотрит непонимающе и все так же до боли наивно, подходя и крепко обнимая.

-Но ведь не сейчас! Ты же не можешь…Взгляд альбиноса заставил Россию замолчать и тихо всхлипнуть.

-Я тебя люблю, Пруссия.

-Я знаю.

Брагинский снова целует его – на этот раз слишком нежно. Все тело пробирает холодная и гадкая дрожь, альбиносу на миг показалось, что из легких вышибло весь воздух – он не мог вздохнуть. Бессильно рыча от выворачивающей боли, лишь силился ответить на поцелуй, последний раз ответить. Так же осторожно и мягко, с трепетом, совершенно не подходящим под ситуацию. Кажется, по щекам бегут слезы…Нет, альбинос не плакал. Кажется, это снова слезы Ивана.

?Не плачь. Я ведь тоже…?Русский медленно разжал руки. Тело упало на пол гулким стуком – за ним на колени рухнул и Брагинский, закричав и закрыв лицо руками.

Воздух кончился, крик оборвался болезненным хрипом. Улыбнувшись, Иван сжал руку альбиноса, отрешенно, но болезненно ласково прошептав:-Ты же навсегда останешься со мной.