Часть 4 (2/2)
От безобидной картины становится неожиданно-стыдно, как будто она подсмотрела ее в замочную скважину, и Кейси смаргивает ее так быстро, как только может.? Вам снится что-нибудь? ? тихо спрашивает она.
? Не знаю, ? жмет плечами Хедвиг и грустнеет: ему не нравится что-то не знать. Сразу вспоминаются голоса взрослых, говорящие, что он глупый, всё портит и Кевину не нужен. Мистер Оруелл, помнящий, кажется, даты всех сражений на свете, но не помнящий его имени, мисс Патриция, отказывающаяся ему петь и выдергивающая край шали из умоляюще вцепившихся пальцев, когда он упускает прорвавшуюся к свету Джейд. ? Меня никогда не усыпляли, как Кевина или Барри, и я не бываю так долго на свету, как мистер Дэннис, чтобы так устать и самому уснуть. Спать скучно, я не хочу спать, ? беспечно тараторит он, выправляя свое флюгерно-переимчивое настроение обратно в сторону радостного. ? Сыграем в прятки? В прошлый раз круто получилось. И, дождавшись кивка, ловко дотягивается до ее плеча, тут же пружинисто соскакивая с кровати и кидаясь к двери.
? Ты водишь! ? кричит он уже из коридора, и Кейси без сожалений откидывает с ног одеяло: она не играла в детстве в прятки. Завтрак придется отложить.
*** Избегать подозрений с самого начала стоило им непомерных трудов. На подготовку ушла уйма времени, терпения и сил, на алиби – и того больше, но даже с учетом одного непредвиденного обстоятельства – кареглазого, кроткого и близкого по безутешному увечному духу, – все прошло почти безупречно. Безнаказанность преступления почти пугала – оно обошлось им слишком дешево. Красть свет у Барри они начали за полгода до воплощения плана в жизнь – сначала понемногу, на час или два, потом дольше, незаметно подавляя и вытесняя тех, кому свет предназначался по расписанию. Они подали заявление об увольнении за несколько недель, объяснившись скорбным видом, семейными обстоятельствами и необходимостью переехать. К бумаге, заверенной тремя подписями (Барри, Оруелл, Джейд; все три – без труда подделанные), была приложена свежая справка от доктора Флэтчер: все трое стабильны, вменяемы и безопасны для себя и окружающих. Начальник, осведомленный о диссоциативном расстройстве идентичности в меру необходимого, подосадовал уходу примерного сотрудника, но удерживать не стал, ограничившись предсказуемой просьбой доработать до конца месяца – пока не найдут замену. Тогда же был закуплен гипсокартон, звукоизолирующий материал, баллончики с усыпляющим газом и начат поиск убежища. В теории они могли бы снять однокомнатную квартирку где-нибудь в спальном районе, – накопленных денег бы хватило, – но это было легкомысленно; Дэннис, оправдывая звание самого предусмотрительного из них, не исключал возможности преследования полицией и не стал лишний раз пренебрегать предосторожностью в угоду комфорту. Нужно было что-то другое.
И это что-то нашлось. Выбор пал на заброшенную балетную школу, примостившуюся у лесопарка на окраине района; маленькое двухэтажное здание, увитое девичьим виноградом и плющом, унаследовало от почившего создателя некоторую архитектурную ценность и оттого меняло своих законных и незаконных владельцев, как перчатки. Его хотели то снести, то реконструировать, то вовсе сдать в аренду историческому музею, а пока наверху во славу бюрократии стучали печати и судебные молотки, дом, ожидая своей участи, стоял пустой, сиротливый и защищенный одним только навесным замком на входной двери да плотной стеной звездчатых, росисто искрящихся на солнце листьев – от бордовых, как гранатовая кожура, до нежно-салатовых и изумрудных.
Без знака ?Частная собственность? на фасаде или хотя бы на торце. А что не запрещено, как известно… В первую очередь в паутинно-пыльную, скрипучую утробу дома перекочевал бензиновый электрогенератор, ждавший своего часа в запаснике технических помещений зоопарка, очистители для воды, инструменты и пара не совсем исправных обогревателей – было еще довольно тепло, но озаботиться вопросом отопления стоило заранее. Затем весь первый этаж, состоящий из танцевальных залов с зеркалами и поручнями, раздевалок с душевыми и учительской, подвергся санитарной обработке дихлофосом и генеральной уборке – выносился мусор, драились до блеска полы. Работал Дэннис по ночам, когда Барри оканчивал смену: свозил бытовую технику, самую необходимую мебель, которую собирал на месте, а под конец, когда свет был захвачен полностью, – их личные вещи. И тогда настал апофеоз. Поиск удобного места длился три дня, слежка – еще четыре: к выбору Священного ужина они подошли с большой ответственностью и трепетным вниманием. К выбору даты – тоже. Отец был бы горд, зная, что день его смерти ознаменовало нечто столь великое; что возрождение человечества началось в его честь. ..Утром Дэннис отмывает кровяные разводы с пола кладовок, сдает на пост ключи, форму, переносную рацию и вывозит бездыханные тела под видом оборудования на утилизацию в промышленный район – охранники доверяют улыбчивому добряку Барри достаточно, чтобы не проверять на исправность и гарантийный срок электротехнику на заднем сиденье и не заглядывать в багажник. Не удивляться симпатичной девушке, мирно дремлющей в кресле рядом с водителем – ?да так, знакомые за дочкой присмотреть попросили. Эта неясыть за ноутбуком всю ночь просидела. Чшш, не шумите только?.
Не думать дурного, когда им на прощание подмигивают в зеркало заднего вида.
Все дурное о себе Дэннис додумывает сам, оправляя серую шапку-бини, упрямо сползающую с ушей, нервно облизывая губы и крепче стискивая вспотевшие руки на руле.
Присутствия Кейси он не предусматривал.
Саму Кейси он не предусматривал – ее отчаянно-острого взгляда, который укором, упрямством, пониманием непостижимым под ребра вспархивает, вспарывая кожу, как бабочкой-ножом; ее жертвенной красоты и шрамов, до которых он почти, почти добрался сам, разом за разом прося снять рубашку, ее воздействия на них и, чего греха таить, на него самого.
Где-то сбоку, конвульсивно дергаясь из стороны в сторону, болтается лавандовый освежитель воздуха; Дэннис выдерживает мельтешение картонной елочки перед глазами несколько минут, а после раздраженно срывает нитку и косится в зеркало, на котором она висела; коротко оглядывается на Кейси, боясь упускать дорогу из виду.
Девушка спит тихо, даже слишком тихо: Дэннис безустанно пытается уловить звук ее дыхания сквозь убаюкивающий рокот мотора, а на светофорах беспокойно следит, как вздымается и опадает ее грудная клетка, каждые четыре секунды вплескивая в легкие скверный кислород салона. В висок стучит глупая мысль, что ремень безопасности ее душит. Что рана сейчас откроется, что она безмолвно истечет кровью и никогда уже больше не проснется.
На поворотах – и без того максимально плавных – он, обмотав руку желтой тряпкой, придерживает Кук за плечо, опасаясь не столько разбудить, сколько однажды нащупать коченеющую, остывающую черствость, и каждый раз усмиряет порыв дотянуться с проверкой до сонной артерии нежеланием касаться чужого тела. Искры ее пульса внезапно приобретают исключительную, необъяснимо-непреложную важность, взбираются на вершину пирамиды его приоритетов – похожие чувства Дэннис испытывал, когда понимал, что Кевину нужна его помощь и ему срочно, срочно нужно на свет.
Если это значит, что Кейси обрела в его лице защитника, то у судьбы больное чувство юмора, а Кейси просто крайне, чертовски не везет. Хотя как будто ему везет, с другой-то стороны.
Дэннис идет с самим собой на компромисс и ловит узкое запястье в кольцо пальцев, нащупывая биение бледных васильковых вен шершавыми подушечками – в тиканье ее сердечно-механических часов, первородном бинарном коде, затухающих колебаниях жизненной амплитуды ему чудится что-то умиротворяющее.
Впервые от прямого прикосновения к коже у него не возникает желания ополоснуть руки.