В Замостье (2/2)

Том коснулся губ Китнисс нежным, почти невесомым поцелуем. Затем, словно легкий ветерок прошелестел у щеки Китнисс и она ощутила еще один поцелуй возле уха. — Выкинь всё, что есть в твоих мыслях: грусть, пустоту, печаль, — прошептал Том. — Помни, как мы танцевали летом, в то время, как дома был декабрь.

— Я смотрю ты любишь танцевать. — заметила она.

— Я люблю… Да, я очень люблю танцевать, особенно с тобой, — прошептал парень.

Том снова поцеловал Китнисс, но на этот раз поцелуй был настойчивым, глубоким, даже обжигающим — с привкусом сладкого винограда.

Том постепенно подталкивал Китнисс назад пока та не упёрлась о стол-стойку спиной, одну руку она запустила в его волосы, а вторая плавно спускалась по плечу парня вниз — к ладони, и она переплела их пальцы. Жар расходился по телу, голова начинала кружиться, и вино было ни при чём.

Они, кажется, что-то готовили….

— А ризотто у нас не сгорит? — прошептала Китнисс, сама не понимая, с чего вдруг она вспомнила об этом проклятом ризотто. Том отстранился от девушки, посмотрел на плиту и чуть насмешливо произнёс: — Ну да, хватит заниматься ерундой, у нас много дел сегодня.

Китнисс узнала свою фразу. Нечто похожее она сказала Питу, во время первых Игр. То, что Том настолько хорошо это запомнил, настораживало.

— Ты что, выучил все фразы, которые я говорила на Играх?

— Нет, что ты, только избранные, вроде «заткнись и жуй груши», «будь паинькой и отмокай», — Том засмеялся. — Эта мне запомнилась потому что я удивился тому, что ты считаешь поцелуи глупостями.

— А разве это не глупости?

— Ты что, это же самое важное в жизни! — Том говорил с такой интонацией, что Китнисс не поняла, шутит он, или серьезно, но решила возразить:

— Вряд ли они важнее выживания.

— Ну, есть люди, которым одинаково важно, и то, и другое.

Китнисс замолчала — крыть ей было нечем. Она сама не знала, что мешало ей отключить рассудок и наслаждаться поцелуями — и сейчас, и тогда, в пещере. Может, с ней что-то не так? Раньше она оправдывала себя тем, что ей не до всяких нежностей, выжить надо, но, с другой стороны, Том был прав — она знала людей, находившихся в более бедственном положении, чем она, у которых, тем не менее, было время и на поцелуи, и на дружбу. Всё-таки, что-то не так именно с ней. Хотя, ей вдруг некстати вспомнились другие поцелуи — в пещере, перед тем, как у неё снова закровоточила рана, и на берегу — и её на мгновение охватил жар. Как тогда…

— Китнисс! Ты не обиделась? — забеспокоился Том. — Я не хотел, прости…

— Нет, это ты меня прости. Я же предупреждала, что со мной сложно… Такая уж девушка тебе досталась, — вздохнула она.

— Я совершенно не против, мне она очень нравится, — проникновенно сказал он, глядя ей прямо в глаза.

</p>***

</p>

Замостье оказалось действительно бедным районом. Покосившиеся желтоватые хижины с маленькими окошками были только у «богачей», остальные жители ютились в бараках. Даже сейчас, несмотря на то, что бо́льшая часть бараков была разрушена, а хижины расширялись и перестраивались, контраст с остальной частью города, ухоженной и уютной, был огромен. То тут, то там виднелись следы войны — обгоревшие заводские постройки, окопы, обнажившиеся подземные катакомбы.

Китнисс хотелось убежать как можно быстрее. Все эти дни ей казалось, что она жила в сказке, в мире, где не было войны и разрухи, а сейчас реальность снова напомнила о себе и всколыхнула другие воспоминания — о взрывах и угольной пыли… Но, видя лица ребят, горячо обсуждающих будущие постройки, и вспоминающих прошлое, девушка пыталась не выдать своего состояния — она видела, что все они, даже Том, считают это место домом и хотят его восстановить и обустроить. Так же, как она считала домом не Деревню победителей, а свою лачужку в Шлаке.

К счастью, вскоре Гилмор предложил посетить маяк, расположенный неподалеку. Рассказ о том, как происходил захват этой башни повстанцами, и какой важной стратегической позицией, гарантировавшей выигрыш на суше и на море она являлась, Китнисс слушала не очень внимательно, надеясь, что на самом маяке следов кровавой битвы не осталось.

К нему пришлось плыть, и Китнисс поразилась тому, как искусно ребята умеют обнаруживать мели, подводные камни и течения. Даже Том периодически отмечал мелководье, хотя и не вёл себя так уверенно, как его друзья.

Вид с маяка, действительно, открывался великолепный — бескрайний океан, множество парящих в воздухе белых птиц, криками зовущих всех лететь за ними. Китнисс закрыла глаза, откинув голову назад. Том подошёл к ней и накрыл своей рукой её ладонь, немного сжав пальцы.

— Я в детстве часто смотрел на океан, воображая, какие могут быть страны за горизонтом. Наверняка, там есть что-то чудесное.

— Ты даже не выучил, какой дистрикт находится за Двенадцатым, тогда почему тебе интересно, какие страны находятся за Панемом? — шутливо сказала Китнисс.

— Люблю смотреть вдаль. И мечтать о несбыточном.

— Наверняка, даже если там есть страны, то они такие же, как наша. Или хуже. Если бы они были, и у них бы не было своих трудностей, они бы уже к нам приехали.

— Значит, это я к ним приеду. Соберу команду, и поплыву за горизонт.

Китнисс улыбнулась. Сейчас Том казался ей мальчишкой, который видит мечту, не замечая трудностей и преград на пути. Впрочем, раньше она тоже замечала в нём эти черты, только списывала их на недостаток трудностей в жизни Тома. Но его слова дышали такой силой, что появилась уверенность в том, что он сможет доплыть до этих несуществующих стран. Может, лёгкая жизнь тут ни при чём?

— Знаешь, я бы тоже хотела увидеть эти страны. Хотя и понимаю, что это невозможно, — она взяла его под руку, положив голову ему на плечо. Ей показалось, что он прошептал:

— А я всё бы отдал, чтобы плыть туда с тобой.

И в душе от этих слов разлилось тепло.

</p>***

Разговор о войне, когда они возвращались с маяка Китнисс слушала уже внимательнее — речь зашла о Финнике. Оказывается, именно он наладил связь повстанцев с тринадцатым дистриктом. Том, правда, всячески давал понять, что это не такая уж и заслуга, и что всё, что делал Финник, он делал ради себя и близких, а не ради блага родного дистрикта. Гилмор возражал, но довольно вяло. Китнисс не нашла, что сказать — она не знала никого в этой войне, кто не действовал бы ради себя — и в то же время, именно то, что они были уязвимы и сражались за то, что дорого, помогало им понять, что они такие не одни, и защищать других. Но внятно донести свою мысль Китнисс не могла, поэтому молчала. Спор вскоре затих сам собой. Китнисс тихонько спросила у Клайва, за что Том не любит Финника и тот ответил:

— У нас на Играх погибла подруга, — Лана. Её игры совпали с первым годом менторства Финника. Он тогда был звездой — бесконечно мелькал на экранах, хвастался, рассказывал, что менторство — это «интересный опыт», в общем, бесил. А спонсоров, видимо, найти не сумел. Когда Лана отравилась, он прислал ей какие-то очень дешёвые ингредиенты для противоядия, про которые никто бы не сообразил, что это противоядие — вроде яичных белков с маслом и чуть ли не охладителя для двигателей. Это, как ни странно, ей помогло, она выжила, только вот… ей настолько захотелось пить, что она побежала к роднику и не заметила ловушки, которую устроили ребята из Первого и Второго. А Одэйр ещё хвалился, что это, мол, был для него вызов, самому найти ингредиенты для противоядия, да ещё и дешёвые. Вроде как он был занят не спасением Ланы, а ум упражнял.

— Может, не стоит так верить тому, что показывал Капитолий?  Китнисс нашла только это оправдание действиям Финника.

— Может, и не стоит, — легко согласился Клайв. — Лично я думаю, что у него что-то там не срослось со спонсорами, но так же прямо по телевизору не скажешь, вот он и выкручивался. Ну, и на образ работал — он во всех передачах изображал этакого скучающего красавчика. Так что, может, он не так и виноват. Но Тома в этом не убедишь. Главным виновником он считает себя, но одному быть во всем виноватым тяжело, вот он и решил перевалить часть вины на Одэйра. Хотя сам Том тоже не виноват, в общем-то. Но его и в этом не убедишь.

Китнисс молчала, задумавшись. Она вспомнила эти Игры — они проходили на серых скалах, с кучей ледяных родников и огненных гейзеров с ядовитыми парами. Яд мог в любую минуту вырваться из любого участка земли. Отравиться можно было даже съев безобидное растение, пропитанное испарениями. Что и произошло с Ланой Йерроу. Она дошла до финальной восьмёрки, и её смерть Китнисс тогда восприняла как глупую и обидную — спастись от огромной опасности и тут же попасть в примитивную ловушку. Тогда она ещё смотрела на игры с капитолийской точки зрения — выбирала себе любимчиков и оценивала смерти. Сейчас за это было стыдно — особенно, понимая, что пережили Том, его друзья и семья девушки, когда балансировали между надеждой и отчаянием во время этой «глупой» смерти. Этим и страшны Игры — ты против воли становишься болельщиком, а не сочувствующим.

Понимал ли Финник это тогда, переживал ли вместе с родственниками своих трибутов, или спасение подопечной просто было интересной задачей для его ума? Может, его взгляды изменила Энни, ставшая победительницей в следующем году? Китнисс не знала. Но она прекрасно понимала Тома, зная, каково это — нести груз вины за чужую смерть.

Китнисс нагнала парня, шедшего далеко впереди неё, и взяла его за руку, крепко сжимая мужскую ладонь.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ