Глава 2. 13. (1/1)

- И ныне, и присно, и вовеки веков! – протянул настоятель храма Василия Блаженного, облачённый в рясу для воскресного служения. Ныне на воскресной службе премного прихожан явилось. Хор земных голосов молили Царя Небесного о прощении и заступничестве, об наставлении на путь истинный, об здравии и упокоении рабов Божьих. Обступил народ скопленье мрачных фигур – то были царские опричники во главе со своим государем. Грозные фигуры их были словно сотканы из тени, и даже свет лампад и свеч, даже свет дневной, что бился сквозь узкие высокие окна никак не пробивал из одеяния. Иоанн перебирал свои деревянные чётки, помня имя каждого убиенного по его гласному али безмолвному повелению. Нынешним утром отдал царь пятьдесят серебряных рублей за помин души князя Горенского, что казнили накануне. Холод пробил Иоанна. Он стоял посреди церкви, силясь сквозь поднимающийся звон в ушах расслышать хоть единый человеческий голос. Шум лишь нарастал. Царь схватился за висок, точно силой удерживая рассудок внутри главы раскалённой. Точно гром средь ясного неба озарило виденье Иоанна – будто бы стоит он один в церкви, да подле него нет ни братии, а прихожане всё будто в миг в воздухе растаяли. Царь обернулся взором к выходу из церкви, да тотчас же очи его залились светом, и не мог ничего развидеть, кроме фигуры старца на пороге святой обители. - Филипп? … - с тихим трепетом сорвалось с губ Иоанна, в то же мгновение обрушился весь образ. Вновь же государь стоял в Соборе Василия Блаженного. Со стен на него глядели святые образа да вилась роспись по сводам над головами премногой приходской толпы. Вслепую искал царь опоры, да стены точно ожили, и будто бы сторонились его, точно прикосновенье этой руки могло навеки опорочить эту обитель. Иоанн пошатнулся на ногах, теряя под собою землю. Выбившись из равновесия, царь непременно бы рухнул наземь, да резко ощутил крепкую хватку под своим локтем. - Помогай! – раздалось вблизи, совсем рядом, но знакомый юношеский голос звучал точно сквозь толщу воды. Без промедления Иоанн положил свою руку поверх кистей своего слуги. В том не было нужды, ибо опоры то не несло никакой, да то прикосновение было необходимым. Царские глаза ещё были поглощены пеленой, но прикосновение к этому атласу кожи было чувством иного порядка. Рассудок возвращался к Иоанну, когда двое его воевод – Басман-отец да Вяземский, взяли его под руки, не дав упасть прямо во время церковной службы. Тогда Фёдор отстранился, но лишь с тем, чтобы дать старшим из братии своей позаботиться об государе. Всё то время, что Иоанн переводил дух, юный опричник с замиранием сердца смотрел за тем, как царь сперва согнулся под тяжестью видений, что обрушились на него, затем на то, как силы возвращались к государю. Его величественная фигура вновь возвысилась над воеводами и братией, лицо наполнилось грозной решимостью. Взгляд прояснился – чёрные очи вновь взирали пронзительно и сурово. Лишь на мгновенье взгляд переменился, да быть может, то и показалось, но всяко было нечто в той слабой перемене, какой придались очи Иоанна, лишь царь оглядывал братию, взглянув мимолётно на Фёдора. … Неровные да лёгкие шаги разносились по Кремлю. Васька как мог ловчился не наскочить на иного крестьянина, что тащил барские вещи в покои. Премного работы навалилось на местных, да на привезённых со Слободы слуг. Всё в трудах они копошились, покуда Васька, что ж греха таить, навеселе, сторонился холопов, да с превесёлым свистом топал по делам своим. Заприметил Грязной для себя девку в мягком красном сарафане, и стал приглядываться к ней со спины. Крестьянка была невелика ростом, с длинною светлой косой. Васька уж было присвистнул громче, да тотчас же и пошёл прочь, ибо обернулась девица. Хоть и был Васька пьян, да всяко не затуманен его разум настолько, чтобы не брать в толк, что та прелестница Дунькою была, коия ныне имела свойство с самим Басмановым. Так Васька и не помнил, с отцом ли, с сыном, да всяко не хотел разборок ни с одним из них. Грязной шёл своей дорогой, преисполненный мыслями светлыми. От радости присвистывал он мелодию свою неладную, покуда миновал коридор за коридором. Наконец, явился он в залу, залитую светом ранней весны да златом безмерным. Так Московское боярство встречала государя да царскую братию опричников. Даров сих было море безбрежное – горы переливались самоцветами, закованных в серебряные али золотые оправы, волны богатств лоснились атласом, шёлком да глубоким махровым бархатом. Мелкая россыпь жемчуга, точно гребневая пена, поблескивала тут и там, преумножая роскошное великолепие. Когда ступил Грязной на порог, в зале уж собрался ближний круг государя. Басман-отец накинул на себя облачение, обитое парчой и золотом. Огромная фигура его объялась точно новым величественным духом. Сын же Алексея со своим приятелем-немцем стояли поодаль, и верно, были больше увлечены своей молвой, нежели раскинувшимися перед ними богатствами. Фёдор и Андрей-чужеземец зачастую болтали меж собою, понизив голос, а ежели чей острый слух и улавливал слова их речи, так истолковать их не мог. Верно, юный Басманов стремился изучить грамоту и молву латинов. Не будь Фёдор на особом счету у царя, то навлекло бы беду на голову Басманова. Малюта Скуратов не терял своей медвежьей угрюмости во взгляде, даже при виде сих даров. Широкими лапищами он рылся в золоте и драгоценностях, а взгляд его едва шевелился. Никто не ведал, чего именно жаждет найти Малюта средь этих гор, да всяко спрашивать не представлялось разумным. Афанасий Вяземский поднял над головою своей роскошный кубок и подставил самоцветы его навстречу солнечному свету. Отблески зайчиками пронеслись по его суровому лицу, заросшей грубой бородой, изрядно поддетой сединой. Князь Вяземский, как и многие иные опричники, не больно-то и обратили внимание на Грязного, переступившего порог. Сам Васька, верно, был в растерянности от такого ослепительного великолепия, объятым мягким свечением ласкового весеннего солнца. Когда Ваське вернулись силы, отошёл к ближним нагромождениям роскоши и принялся выуживать единые предметы. Фёдор да немец было окончили свой тихий разговор, который и без того тонул в звоне метала, что множился эхом под сводами Кремля. Верно, с наводки Фёдора, Андрей потянулся к роскошной рукояти изогнутого меча, кованного на восточный манер. Широкие ножны оплетались изящным узором, коий не куют на всей земле русской. - То верно в дар был принесён с ханства. Уж не Казанского ли? – задумчиво произнёс Басманов, да подал руку к оружию, как немец отступил назад. - Быть может и так. – кивнул Андрей, любуясь оружием, украдкой поглядывая на друга своего. Фёдор вскинул бровь да поглядел на Андрея. - И ведь второго не сыскать… - с сожалением вздохнул Басманов. - Да уступи ты Андрюшке-то. – отозвался Вяземский. То-то уж вся братия обратилась вслух, отвлекшись от драгоценностей. Фёдор не скрывал своего удивления, и не ведая, что Афанасий и вовсе слышит, о чём Басманов с немцем толковали. Юный опричник вскинул бровь и обернулся к Вяземскому, и от резкого движения качнулась серьга в левом ухе юноши. Каплевидная форма, отлитая из чистого серебра украшалась рубинами, которые в тени волнистых локон юноши смотрелись и вовсе чёрными. Алексей Басманов бросил было горсть браслетов. Те со звоном рухнули в скопленье драгоценных даров. Алексей же тотчас направился тяжёлым своим решительным шагом встрять между сыном своим да Афанасием. Покуда отец был ещё далеко, Фёдор же скрестил руки на груди и едва вскинул голову. Удивительно было, как юноша умел глядеть будто бы свысока на воеводу, не будучи выше его ростом. - Отчего же мне поступиться? – спросил юный Басманов, не взирая на то, что друг его упредительно толкнул в бок. - Ибо Спаситель Наш поведал: Рука дающего не оскудеет. – произнёс Афанасий проповедническим тоном. То никак не шло его грубому голосу с грубым подосипшим басом. Фёдор лишь усмехнулся собственной мысли, да слабо помотал головой. - Да я вообще дивлюсь, видя тебя нынче пред собой! – продолжил Вяземский. – Уж на кой чёрт явился? Чай, боле иных обделён щедростью светлого царя нашего! Фёдор было усмехнулся пуще прежнего и якобы небрежно почесал свой затылок, да всяко нарочито коснулся серьги своей. Выйдя из тени вороных прядей, рубин вобрал в себя нежный свет раннего солнца и воспылал изнутри. Вяземский насупил брови, хоть и улыбался. - Право, ежели что и приглянётся тебе, Федька, можешь и впредь стянуть себе, аки и доселе делал! – продолжил Афанасий. - И ведь с чего ж тебе опасаться, ежели схватят за руку? На особом же ты счету! Вот, право, любо, за какую же выслугу? - Довольно! Не гоже нам спорить меж собою! – немец встрял меж ними, заслонив собою Фёдора. Афанасий презрительно хмыкнул, да сплюнул наземь. Тут уж и Басман-отец хмуро и сосредоточенно глядел за ходом сей склоки, да видел, как громадные кулаки Афанасия уж сжимаются со злобы, да видно, немец вовремя подоспел, и пыл опричника пошёл на убыль. Уж было князь и оставил гнев свой. Буркнув что-то под нос едва ли не отошёл он от юного Басманова, да тот в долгу не остался. - Ибо Спаситель Наш поведал, - ответил Фёдор, - не возжелай дома ближнего твоего; жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего. В тот же миг обернулся Вяземский. Резкая усмешка и тотчас же занёс кулак свой над головой и непременно бы обрушился всею силою да яростью на Фёдора, да Басман-отец подле Афанасия был. Поймал руку Вяземского Алексей. В ярости Афанасий тряхнул рукой, силясь её высвободить, чем лишь поднял гнева в душе Алексея. Никто не успел опомниться, как Басман-отец сцепился с Вяземским в драке. Иные опричники стояли в оцепенении, из которого их вырвал голос Фёдора. - Генрих, оттащи Афоньку! Васька, помогай! – скомандовал юный опричник и тотчас же принялся оттаскивать собственного отца. В том ему тотчас же помог князь Хворостин, который уж был рядом. Немец, Грязной и два иных думных боярина из опричнины усмирили силою Вяземского. Тот же, точно придя в себя лишь тряхнул плечами да поднял руки, безмолвно заявляя, мол, не держу нынче зла. Токма после того опричники пустили его. Вяземский бросил короткий взгляд на Басмана-отца, да затем на Фёдора, что был за спиною Алексея. Афанасий усмехнулся в неком подобии жестокого презрения, да сплюнул на пол, утирая свой нос. После того захватил широкою лапищей своей сокровищ, не глядя – первое, что под руку попалось – на серебряных цепочках свисали литые кресты с самоцветами, браслеты в полруки, массивные кулоны. С той добычею и вышел прочь. Немец было вздохнул и отряхнулся, да поднял взгляд на Фёдора, который сохранял на лице своём привычную беспечность. Прошёл Андрей мимо друга своего, да молвил что-то на своём наречьи вполголоса. Кивнул Фёдор, ничего не ответив. Алексей же оглядел братию, что уж собрались на драке, да всё не сводили глаз с Басмановых да поглядывали вслед Вяземскому. - По чём вылупились, колоброды мухоблудные? – рявкнул Басман-отец. Тотчас же опричники отвели взгляд свой на драгоценные горы, к окнам али выходу, да хоть на голый пол. Оттого и не видели, как Басмановы перекинулись меж собою короткими взглядами, да и не обмолвившись, продолжили разглядывать дары щедрой столицы великой земли русской. … Долгие часы царь лежал без сна, не находя покоя в собственной опочивальне. Его пробивал знобящий мороз, хотя лоб его пылал от жара. Тяжёлое дыхание делалось больнее от каждого вздоха. Обессилев, Иоанн жаждал лишь покоя, и, наконец, когда уж перевалило за полночь, сон милосердно подарил ему короткое забвение. Длился этот покой не дольше нескольких часов. Ночные видения вновь вонзали свои раскалённые шипы в разум Иоанна, отчего он вновь пробудился задолго до зари. Изнемогая от тех шагов за дверью, что толпились, заговорщически шептались и шикали друг на друга и не давали вновь вернуться ко сну. Иоанн сидел в кровати, схватившись за переносицу и переводя дыхание. По мере того, как сердце его унималось, стихала и возня за дверью. Наконец, тишина. Царь наслаждался ей. Вскоре Иоанн приоткрыл тяжёлые веки. Глаза были полны слёз от боли и бессонницы. В Москве Иоанн едва ли мог забыться в глубоком сне. Стоило лишь царю опустить свой взгляд подле себя, сердце его вновь замерло, точно незримая ледяная когтистая хватка сдавливала его. Подле Иоанна на ложе лежал юноша. Видна была лишь его белая спина, покатое плечо, которое нынче едва заметно вздымалось от каждого дыхания. Волосы раскинулись вороными прядьми на шёлковой подушке, закрывая почти полностью лицо юноши. - Уходи… - прошептал Иоанн, но голос его точно отнялся. Едва ли был слышен хоть единый звук. Фигура оставалась всё там же. Иоанн поднёс дрожащую руку. Он ощутил тепло, исходящее от этого юного тела, слышал мерное, спокойное дыхание. Тотчас же Иоанн одёрнул руку, будто бы коснулся раскалённого добела железа. Образ, лежавший в трепетной близости, не вызывал ни малейшего сомнения. Лишь раз Иоанн узрел юноши без покрова мягкого шёлка, когда выискивал на нём метку проклятого ведовства, и ныне он предстаёт вновь пред ним. Мягкий свет из окна едва освещал белую шею, укрытую чёрными лоснящимися прядями волос, руки, небрежно брошенные на ложе. Слегка согнутые пальцы сейчас казались слишком хрупкими для воина. Если бы сейчас Иоанну поведали о ратных подвигах этого юноши, царь бы не смог поверить, даже насилу – до того образ пред ним был преисполнен покоя и нежной неги. Именно то естество, тот тепло от молодого тела, то ровное дыхание твердило в разуме Иоанна: ?То никак не взаправду?. Резко сжав кулак, царь прижал его к своим губам и старался вновь выровнять дыхание. Когда государь вновь открыл свои веки, он был один в своих покоях. Государев взор обратился к окну, от которого веяло прохладой. Иоанн встал с постели, точно стараясь отделаться от жуткого в своей правдоподобности ведения. Горячим лбом припал государь к холодному стеклу, на котором тотчас же осела испарина. Взгляд Иоанна опустился вниз, на резную шкатулку. Хоть там и мелся замок, царь не запирал её. Он провёл кончиками пальцев по крышке, касаясь каждого причудливого витка узоров. Поддев крышку, Иоанн открыл своему взору драгоценности, что были особенно любы сердцу его. Открылся мягкий тёмно-красный бархат, которым была обита маленькая сокровищница изнутри. Тут покоился серебряный крест на тонкой цепочке. Иоанн положил его на свою ладонь и усмехнулся, вовсе не замечая выступивших слёз на его глазах. В памяти оживали образы юного и светлого отрочества, как Иоанн не был ни царём, ни самодержцем. Его память милосердно сохранила премного тепла от прикосновения рук его матери. Иоанн помнил, как на его крохотной ладошке крестик матери занимал намного больше места, нежели ныне, в эту мрачную безлунную ночь. Тут же лежало несколько перстней слишком скромных, чтобы быть роскошным подарком, и явно не подходили по величине своей царю. Эти невзрачные кольца некогда красовались на руках его покойной супруги. Её светлая память до сих пор омрачалась скоропостижной кончиной. На душе Иоанна осталась страшная рана, ибо и по сей день не ведал он наверняка, кем именно была убиенна его душа. Подле тех сокровищ лежало ещё одно, поблёскивая мелкой россыпью бисера. То был пояс, оброненный Фёдором ещё в Слободе, да сбережённый Иоанном с особым трепетом. С каждым днём заря делалась всё раннее. Сегодня она застала Иоанна врасплох. Долго ещё оставалось до яркого зарева, но небо заметно светлело. Бисер точно оживал на тёмном атласе. В окне же появилось нечто сродни тёмной фигуре, и царь тотчас же обратил на то свой взор. … Не один государь мучался бессонницей. В своих покоях юный Басманов освоился не сразу. Боле того, накануне обнаружил он пропажу средь вещей своих. Успел проклясть всею бранью нерадивых холопов, которые по нерадивости али, уж не приведи Боже, по злому умыслу, да где-то затеряли пояс из тёмного атласа. Нынче же ночь навлекала иные мрачные думы на рассудок юноши. На диво самому себе, Фёдор ничуть не был утомлён сим днём. Сна не было ни в одном глазу. Оттого юноша решил и вовсе уж не отходить ко сну, ибо уж сим утром мчаться им по приказу на двор, выметать сор из избы. Фёдор сидел напротив зеркала, которое не доверил везти никому иному из прислуги, а спрятал у себя, у самого сердца, боясь за то сокровище паче, ежели за серебро али злато. Басманов заранее послал за чистою водой да свечами. Ему хватало того мерцания огня, чтобы начисто выбрить своё лицо. Нынче делал он то с большею сноровкою, нежели до знакомства с Генрихом. С особым чаяньем глядел он на движенья друга своего, да внимал советам его. Оттого-то в ту ночь управился Фёдор вдвое проворнее, нежели сам на то рассчитывал. Ополоснул лицо своё, Басманов откинулся назад в кресле своём, запрокинув глаза в потолок. Мысли путались, мешались в единый и нераздельный шум. Лишь отдельные нити стали проясняться, Фёдор вновь обратил взор на собственное отраженье. Из зазеркалья в полумраке на него глядел юноша с лицом, будто бы лишённым любых житейский страстей. В изгибе бровей, в рисунке рта, в холодных глазах, смотревшие со снисходительной насмешкой, читалось премного того изящного холода, который окутывает изящные скульптуры далёких южных островов. В тех местах, где лазурь морей бьётся о острые голые скалы. О тех морях безмолвно, да красноречиво могла поведать удивительно глубокая синева глаз. В зрачках отмечалось лёгкое колыхание свечи. Фёдор постепенно перестал воспринимать тот портрет из зазеркалье инородным, и медленно возвращался к мысли, что это лишь его собственное отражение. Басманов закинул ногу на ногу, погрузившись в блуждание по душе своей. - И правда… - думал вслух опричник, разглядывая кольца на своих изящных пальцах. Юноша нынче не снимал их, ибо точно слышал разум свой, и сердце своё. Что-то из глубины тревожило его, накатывая бурными волнами, отчего юноша точно знал – не заснуть ему нынче. То незримое будоражило, и вместе с тем предвосхищало неизбежное. Состояние становилось всё более странным и пугающим. Его мысли бились внутри его разума, точно вновь и вновь сшибаясь с холодными пиками, кованных из ледяной тревоги. Басманов барабанил пальцами по столу, наблюдая за переливом самоцветов. Блёклый огонёк со свечи проворным зверьком скакал с одного камня на другой. Наблюдение за кусочком света несколько отвлекало юношу от мыслей, но такая забава не могла заглушить его рассудка. Глядя на драгоценности на перстах своих, тотчас же припомнил Фёдор стычку с Вяземским. В тот же миг пальцы Басманова застыли. Вновь Фёдор обратился взором к зеркалу. Взгляд его утратил насмешливость и всякое игривое притворство. - Обделён я чем? – вопрошал юноша, точно сам себя, со вздохом погружая голову на руки, сложенные пред собою. На диву, отраженье не дало никаких ответов. Лишь безмолвно глядело с той стороны на юношу, послушно повторяя малейшее шевеление взгляда. Поняв, сколь бессмысленен собеседник из зазеркалья, Басманов с усмешкой встал с кресла да потянулся, думая, чем занять себя пред рассветом. Много праздного времени оставалось. Чуть пораскинув мыслями, юноша решил на том, что всяко будет милее скуку развеять с Данкою своей быстроногой. Фёдор уж был в опричнинном облаченьи. Под шёлковой рубахой стелилась мелкая кольчуга. Раньше юноша не раз пренебрегал сей осторожностью, да с тех пор, как отец его ранился едва ли не насмерть на глазах Фёдора, Басманов-младший переменил своё мнение. Боле того, в речах своих сам государь не раз молвил: ?Жизнь твоя не в твоей власти, но в моей. Не гоже, стало быть, тебе голову сложить, покуда не будет на то дозволения моего?. Всё чаще в мыслях юноши всплывал голос Иоанна. Порой он молвил такие речи, коих никак не мог молвить государь. Фёдор, бывало, и сетовал на собственный рассудок, который путал его, обманывая речами, коих не было и никак не могло свершиться взаправду. Ещё не загорелась заря, небо по-ночному оковано было мрачным сукном. Холодный воздух дышал лютыми зимними морозами. Если бы не длинные следы чёрных проталин, Фёдор запросто бы усомнился в том, что нынче весна на дворе. Фёдор не спешил, блуждая по двору Кремлёвского дворца. Ежели они прибыли в столицу, стало быть, поздно ли, рано ли, придётся всё разведать, как же обстоит всё. Басманов не спешил. До назначенного часа ещё оставалось премного времени, оттого-то он праздно прогуливался, оглядывая внешнее убранство дворца да двор. Когда юноша вышел на широкий чистый участок, прищурился, сразу и не заметив, в чём состоит перемена, с которой весь двор преобразился. Лишь спустя несколько мгновений Фёдор заметил, что всё вокруг нынче очертилось мягкой сиреневатой тенью. Он поднял взгляд на небо. И впрямь, ночной покров таял, точно мартовский снег. Сам не ведал Фёдор, отчего же, да на губах его появилась слабая, но искренняя улыбка. Переведя свой праздный взор на дворец, юношу точно пригвоздило к месту. В высоком окне даже сквозь ночной сумрак не мог Фёдор не признать Грозную фигуру своего государя. Боле того, не мог он и не углядеть того, что сам царь заметил юношу. Басманов отдал низкий поклон. Иоанн стоял какое-то время неподвижно. Затем взгляд его опустился вниз, и точно не решался подниматься. Когда же царский взор вновь взглянул на Фёдора, юноша напряг глаза, чтобы всмотреться сквозь мрак и оконное мутноватое стекло. Как бы не было слабо свечение ранней зари, его хватило, чтобы мелкий бисер пробился сквозь тьму. Едва юноша узнал свой пояс, так лицо озарилось ребячески радостной улыбкой. Иоанн улыбнулся в ответ. Фёдор скрестил руки на груди и медленно закачал головой. - А я-то на народ честной грешу. А он вон у кого! – пробормотал себе под нос да вытянул руку, точно требовал вернуть пояс. То много больше рассмешило Иоанна. Царь помотал головой, да спрятал этот атлас, исшитый бисером в резную шкатулку, напоследок проведя пальцами по резному узору.