1 часть (1/1)

Ну, я даже и не знаю, как начать. Вот бывало у вас такое, что к вам приходит жуткое чувство дежавю, а ничего необычного не происходит? Вот так же и у меня. Только это не то лёгенькое чувство, типа ?ух ты, кажется, я где-то это уже видел?, нет. Это навязчивая мысль, будто ты застрял во временной петле и вынужден повторять один и тот же день кучу раз, но каждый из них настолько отличается от предыдущего, что ты понять не можешь, почему это называют ?дежавю?: ты просто чувствуешь, что что-то здесь не так, а потом воображаешь себе, что может пойти не так в очередной совершенно обыкновенный день, и эти фантазии кажутся настолько реальными, будто ты уже их проживал, но ты ведь их не проживал! Ты можешь даже умереть, и это будет казаться таким правильным, таким реальным и возможным, что невольно начнёшь считать это за правду.Вот как-то так я и живу. Батрачу на Нанотрейзен, на жизнь не жалуюсь, но никак мне не даёт покоя это гадкое чувство. И сегодня оно посетило меня снова, но рассказать я хочу совсем не об этом.Как и на каждой уважающей себя станции, на нашей есть экипаж. Маленький, правда, да и достаточно криворукий, и один чёрт его поймёт, кто и чем оперировал, когда собирал такую команду, но есть. Как и на каждой станции, у нас есть капитан?— Куратт Да-Абер. Пожилой мужчина, бородатый и крайне чудаковатый. Можете представить себе капитана, который разгребает дерьмо за своими неумелыми подопечными? Вот это он. Великолепно разбирается во всём, за что берется, будь то инженерия или кулинария, и всегда приходит исправлять косяки своего экипажа. И было бы счастье, окажись капитан таким осведомлённым в делах поддержания жизни на станции без дурацких причуд, но наш капитан их не лишён. Вот захочешь заказать пива после трудной операции, а за барной стойкой вместо бармена стоит капитан. Да ещё и в стельку пьяный. И ведь ничего ему не скажешь?— он капитан, да еще и пожилой, прекрасно знает, что ему можно, а что нельзя. Да даже если и нельзя, он все равно это сделает. Или, вот, захочет выпустить собак в свободное плавание по станции, а никто и знать не будет, что делать с этим. Странный, одним словом, человек, но уважение он вызывает.Ещё есть бармен, зовут Джонни Сильвердик. Я почти уверен, каждый, кто с ним виделся, хотя бы раз задавался вопросом, откуда могла пойти такая фамилия, но спросить никто не решался. Он, конечно, по бумагам бармен, но на деле отвечает и за обычную кухню, и за ботанику, когда ботаника и повара на объекте нет, и отвечает хорошо. Забавный паренёк, хотя по нему ясно, что дальше кухни пускать нельзя. Делать ему на кухне нечего, развлекает экипаж тем, что даёт им идиотские задания в обмен на алкоголь, а все потом ещё и удивляются, почему это проводка внезапно выходит из строя и на станции гаснет свет, а это потому, что инженер валяется пьяный в баре после серии таких развлекательных мероприятий и сделать ничего не может.Или, например, Елена Плюмбум. Наш единственный и незаменимый химик, но про неё я мало что могу рассказать?— наше с ней знакомство заканчивается на том, что я время от времени захожу попросить её о новой порции космоклинера. А ещё это её стремление к вирусологии меня немного напрягает, но, пока ей не выдадут туда доступ, что с нашим капитаном вполне возможно, я не беспокоюсь. Пусть смешивает в своей лаборатории всякую дрянь, и, пока эта дрянь не окажется у кого-то из экипажа в еде, я ничего против не имею.А если уж кого-то и отравят, этим будет заниматься Фердинанд Моралез. Сотрудник отдела Безопасности, по совместительству детектив и главный хранитель правопорядка на этой Богом забытой станции. Знали бы вы, как я терпеть не могу этого парня! Вечно делает вид, будто лучше меня, и думает, что может называть меня малым и ему это сойдёт с рук. Как бы не так! И как бы не хотелось этого признавать, свою работу выполняет он хорошо. Не придраться, и капитану он, кажется, нравится. Легко сходится с людьми, хотя тот ещё засранец. Понять не могу, почему именно ко мне он так прицепился…Прицепился, как мотылёк. Нанотрейзен не отличается ксенофобной политикой, но подобные личности на станции?— нечто новое и необычное. Вот так встретишь кого-то с именем Марк Лейдлоу, представишь себе обыкновенного работягу, а он окажется мотыльком. И что тогда вы будете делать? А если он окажется вашим товарищем по профессии и тем, кто постоянно будет рядом ошиваться? Ваше счастье, если не имеете никаких предрассудков по поводу молей, но бедняге даже так приходится нелегко. Сразу видно, ещё учится, а на своего старшего товарища ему положиться тоже нельзя. Не представляю, как он ещё с ума не сошёл, но надеюсь, что из него выйдет гораздо лучший врач, чем его старший товарищ.Возможно, он и сам станет для кого-нибудь старшим в будущем. Есть у нас один ассистент, Ривз Кейтли, проявляющий интерес к медицине. Дурной до невозможности, выглядит как тот, кто по собственному желанию выйдет в открытый космос без скафандра или хотя бы кислородных баллонов, или вовсе безо всякой на то причины возьмётся бросаться на каждого встречного, будь это даже он сам, с ножом. Раздражает вы просто не представляете как, но есть в нём что-то такое, что заставляет продолжать учить его медицинскому делу. А я ведь даже и не знаю, чей он ассистент?— просто заявился на станции в какой-то момент, и никто понять не может, кто он и зачем он здесь.А ещё есть я?— Аарон Атлас. Я медработник, но чаще занимаюсь мытьём полов на станции. Вы не имеете права осуждать меня за это?— пятна крови и грязи жутко нестерильны, если выражаться профессиональным языком. Если без лукавства, они просто ужасно меня бесят. Работники с прошедших смен оставляют всю эту грязь за собой, а убирать никто не собирается?— вот я и провожу весь свой день за уборкой. Всё равно ко мне обычно никто не приходит, а если и приходит, то уже мёртвый, и всё, чем надо заняться, это убрать за трупом. А ещё… А больше рассказывать не о чем. Думаю, будет правильнее, если вы узнаете всё сами. Ради этого вы ведь и слушаете, товарищи?***Всё началось с того, что на станцию попал предатель. Посланец Синдиката, призванный внести смуту в жизнь рядовых рабочих и без вопросов выполнить цели, поставленные кем-то свыше. Тот, кто разрушит привычное течение событий станции и оборвет чью-то невинную жизнь. Бездушная пешка озлобленных корпораций, которые не видят ничего плохого в устранении рядовых кадров. Злодей, которого необходимо всеми правдами и неправдами устранить и отправить на суд. Обычное дело, и тот, кто провёл в рядах Нанотрейзен достаточное время, совершенно не удивится, если их коллега вдруг слетит с катушек и начнёт убивать. Такие уже привыкли к постоянной борьбе, в которой они никто иные, как шестерёнки в старых настенных часах, с которыми играется капризный ребёнок, обозлившийся на мать за сущую ерунду: точно также, как малыш ломает шестерни, агенты Синдиката ломают жизни ничего не подозревающим ?коллегам?. Это просто их работа, и никто не знает, в чём же истинный смысл этого порочного круга страданий и боли, приносимый одной корпорации другим. Никто не задаёт вопросов, потому что не может найти ответов.Я вернулся в медицинский офис, слушая шелест закрывающихся за спиной автоматических дверей. Полной грудью вдохнул пропитанный медицинской химией уже привычный запах, прежде чем направиться в каморку рядом с моргом: туда, где каждый раз уборщик предыдущей смены оставляет небольшую бутылочку с чистящим средством. Каждый раз я задаюсь вопросом, почему же этот человек?— или не человек?— утруждает себя оставить новый пузырёк средства, но не убрать за собой весь тот бардак, что навела его смена? Может быть, озлобленные остатки корпораций, поглощённые Нанотрейзен, считают, что уборщики?— самая приоритетная цель для устранения? Или, может быть, поголовно все они?— заядлые алкоголики, тунеядцы и маргиналы, которые только и могут, что пропивать весь запас алкоголя в баре? Может, их просто нет?— никто не хочет наниматься уборщиком, а пробует свои крайне скудные умения в различных новомодных сферах, увлекающие нынешнюю молодёжь? Так или иначе, меня всегда раздражал неизменный бардак, так что в свободное от своей прямой работы время я прохожусь по закоулкам станции, выискивая пятна грязи, жаждущей быть очищенной и смытой со стен этого забытого Богом места.Этим же я занялся и в эту смену. Проходил мимо пустующих отсеков, работники которых то ли уволились, то ли покинули эту жизнь, то ли просто не пришли, и с такой жаждой пожирал взглядом пятна машинного масла, грязи и крови, спрятавшиеся от меня за закрытыми дверьми… И, будь я проклят, они сводят меня с ума каждый раз. Не хватает мне смелости просить капитана отрываться от своих дел, только чтобы просить пропустить в чужие отсеки ради уборки, но все эти черные пятна, неаккуратно размазанные по полу, наверняка уже даже не пахнущие своим характерным отвратительным запахом, просто умоляют их убрать…Но от мыслей об уборке меня отвлек ассистент Ривз. Моим вторым по важности занятием после, конечно, уборки станции, является неустанное заседание в приёмной медотсека за сканерами слежения состояния экипажа. Обычно это не приносит никакой пользы, потому что в панике убийств и смертей соратников у тебя нет времени и совершенно никакого желания, чтобы анализировать показания сканеров, но раз в год и палка стреляет. И вот, я снова сидел и задумчиво пялился в экран терминала, как ассистент вдруг заявился передо мной с просьбой:—?Товарищ Аарон,?— живо начал он со своей неизменной улыбкой, которая никогда не сулила ничего хорошего,?— я слышал, что Вы тут фонарики в людей вшиваете. Вошьёте и в меня?—?Раз уж Вы так просите,?— после минутного осуждающего молчания ответил ему я, а сам отправил в общий канал просьбу о доставке рабочего фонарика в медбей. Будь я проклят, когда согласился на эту аферу! Очевидно, что такие глупости ничем хорошим не заканчиваются.Пока ассистент Ривз бросался в меня, как я думал, бессвязными фразами и вопросами в попытках завязать разговор, на которые я отвечал односложно и очевидно незаинтересованно, стараясь свести контакт с ним к минимуму, фонарик к нам так и не пришёл. Я уже отправил повторное сообщение, как из-за угла явился наш главный и единственный сотрудник Службы безопасности?— Фердинанд Моралез. Он кинул на меня оценивающий взгляд, и я уже набрал в лёгкие воздух, приготовившись защищаться в новой словесной перепалке:—?День добрый, товарищ Фердинанд……как он поднял вверх руку с кружкой. Смутно знакомая кружка с рисунком флага какой-то смутно знакомой страны еще времен Земли. Я растерялся?— зачем нам кружка? Но Фердинанд, игнорируя меня как явление, обратился к Ривзу.—?Фонарика нет, но есть кружка. Сойдёт для вшивания?А этот малец будто этого и ждал. Он, рассыпаясь в благодарностях, принял кружку от охранника, и я с тяжелым вздохом поднялся со скрипучего кресла: пора приступать к работе, какой бы идиотской она ни была.***Вы когда-нибудь ловили себя на мысли, что делаете что-то критически важное совершенно не так, как нужно? Подобные подозрения посетили меня, когда я, сверяясь со своими записями из медучилища в старой, потрепанной бумажной кипе, обнаружил несоответствие хода операции с реальностью в лице внутренностей Ривза на хирургическом столе. Со скальпелем в одной руке, исписанных бумагах в другой и кружкой на стеклянном столе рядом я почувствовал медленный прилив паники.Медицинский терминал рядом показывал медленное, но верное ухудшение состояния пациента, и я, стараясь унять дрожь в руках, начал работать интуитивно. Интуиция у меня, правда, ни к чёрту, так что я сделал только хуже, кажется, поранив какой-то из внутренних органов ассистента. Предупреждающий писк терминала давил на уши, а вид нездорового обилия крови на хирургическом столе заставлял думать, что весь мир вокруг окрасился в красный: я совершенно не знал, что стоит делать.И в этот момент появился капитан. Я был слишком занят паникой по поводу приближающейся смерти моего коллеги, чтобы обратить внимание на шум открывающейся двери в операционную, но вот чужую руку на плече я проигнорировать не мог.—?Подвинься, Аарон,?— только и сказал Куратт, мягким, но уверенным движением отодвигая меня в сторону. Он выхватил у меня скальпель и сам встал туда, где только что меня пригвоздило к земле искренним страхом. Только сейчас я заметил, что смеюсь: видимо, от нервов, либо анестезия на пациенте настолько несовершенна, что подействовала и на меня. Накативший, было, ужас, сковавший мои руки, понемногу начал отступать, пока я наблюдал за несомненно великолепной работой капитана. Я понятия не имею, откуда у него такие познания в хирургии, но действует он уверенно и, что не менее важно, правильно. Его уверенные и тактичные движения завораживали, и я ловил каждый малейший надрез, стараясь запечатлеть его в своей памяти как можно чётче.Я бы так и стоял, как очарованный, если бы капитан не закончил и не повернулся на меня с явным недовольством. Я, право, почти забыл, что он сюда пришёл, потому что я чуть не убил своего пациента.***Я снова уселся в свое скрипучее кресло рядом с терминалом. Настроение моё заметно ухудшилось после лекции от капитана по обращению с пациентами, медицинскими инструментами и собственными руками, и меня все ещё потряхивало от осознания того, что я по собственной мог неосторожности убить пациента. Выходить к остальному экипажу совершенно не было желания, так что я снова занялся тем, что вглядывался в показатели состояния организмов целого экипажа, пытаясь разглядеть в них знакомые очертания. Как смотреть на облака, разглядывая в них куриц, только ещё скучнее. И так бы я и просидел до конца смены, если бы в медбей не пришёл капитан, волоча за собой труп Ривза.***—?Пошла нахер, тупая моль! —?сыпал оскорблениями новообретённый станцией киборг, созданный капитаном из мозга умершего Ривза,?— Ты, ебучий мешок крыльев и костей, не человек, и жизни не заслуживаешь!Я подумал, что ещё немного, и точно сойду с ума. Ассистент Ривз, оказывается, был с причудами, так что вскоре после не самой удачной операции он решил застрелиться из револьвера, предназначенного для русской рулетки, который, как я думал, давно был списан со станции. Капитан рассудительно решил, что заниматься реанимированием этого идиота?— пустая трата времени и ресурсов, так что предусмотрительно пересадил его мозг в механическое тело. И, кто бы мог подумать, эту тупую жестянку приставили ко мне в медотсек. И теперь он, в обход трёх правил робототехники (или следуя им, ведь моли, и правда, не люди), покрывал трёхэтажными матами нашего инженера, которому не повезло пройти мимо медбея. Я опустил и закрыл глаза руками, делая вид, что это помогает мне не слышать двух перекрикивающихся друг с другом идиотов, но с каждой секундой от моего терпения оставалось все меньше.—?Вы оба можете заткнуться хотя бы ненадолго?! —?выкрикнул я, вынуждая убрать сжавшиеся в кулаки руки от лица. Только тогда я заметил Елену Плюмбум, неловко мнущуюся неподалеку. Ей, очевидно, не очень хотелось влезать в этот спор, так что она предпочитала молчать, но заметив мой взгляд, направленный на неё, оживилась и быстрым шагом подошла к окошку, отделявшему меня от продолжающих свой спор киборга и нечеловека.—?Знаете, я как-то нехорошо себя чувствую… —?начала было Елена, но я уже достал компактный медицинский сканер, чтобы определить причину её недуга. Какова же была моя радость, когда результат сканирования выдал мне совершенно обыкновенный недуг, с которым мог бы справиться даже самый неумелый медик, прошедший какую-никакую подготовку?— аппендицит.—?Не нужно слов, товарищ Елена. Пройдёмте за мной.***Обычно говорят, что умные люди не наступают на одни и те же грабли дважды. В таком случае я могу с уверенностью назвать себя последним идиотом?— потому что мои старенькие записи снова обманули меня, и вместе с аппендицитом я добавил Елене еще парочку проблем с внутренностями.—?Товарищ капитан! —?крикнул я в канал радиосвязи, стараясь изо всех сил унять препротивнейшее чувство подступающей паники,?— Операция идёт не по плану, нужна Ваша помощь! Пожалуйста!И капитан, будто этого и ждал, сразу же появился на пороге операционной. Или, может быть, не сразу?— я потерял счёт времени, наблюдая за стремительно ухудшающимися показателями на терминале. Я уже опустил руки, позволяя захватить себя чувству неуместного отчаяния?— ?Вот и всё,? подумал я, ?Вот так мои знания и угробят экипаж?. На этот раз у меня не хватило храбрости наблюдать за работой капитана, очевидно недовольного некомпетентностью единственного врача на станции?— я выбежал из операционной, направляясь к техническим тоннелям возле морга.Поскальзываясь на ровном полу, я открыл двери в тёмные коридорчики, соединяющие причудливой сетью чуть ли не всю станцию, которые встретили меня потоком затхлого воздуха. Я затаил дыхание, почувствовав запах противной пыли, скопившейся в тоннелях за многие месяцы их существования, но не убавил шагу и, спотыкаясь о пучки неорганизованных кабелей, бегом направился вглубь тёмных коридоров.***Я выключил датчики на своем костюме, чтобы меня было невозможно отследить, прежде чем провалиться в беспокойный сон. Тревожные образы, сразу пропавшие из головы по пробуждению, не дали мне отдохнуть, пусть я и не пытался. Мне нужно было перевести дыхание, успокоить нервы, справиться с паникой, бьющей по трясущимся рукам и ногам, но я не мог, как бы глубоко не старался дышать. Я поднимал клубы пыли, долгое время остававшиеся нетронутыми, но даже они меня сейчас не волновали?— я думал только о собственной никчёмности, как медика.Я не так уж давно устроился работать на эту станцию, и мои первые две операции оказались провальными. Нет, мало того, они оказались ужасающими. Я уже не знал, кого винить в этом?— преподавателей, которые рассказывали мне о ложных способах лечения, или себя самого, неправильно записавшего простейшие операции и ход работы, или, может, просто неправильно действовавшего по совершенно правильной инструкции. Я почувствовал всепоглощающее отчаяние?— я сбежал от собственной семьи, пустившей корни во множество областей нынешнего общества, чтобы стать врачом. Я отказался не только от династии, но и от всех, кто был мне хоть сколько-то близок, чтобы так глупо провалиться. Я думал, что был готов ко всему, что высокие оценки в училище будут что-то значить, но стоило мне взяться за настоящее дело, как я чуть не угробил двух ни в чём не повинных людей. Видит Бог, я не хотел этого. Я не хотел убивать их так, но я был уверен, что теперь весь экипаж ополчился против меня за моё банальное неумение обращаться с инструментами. Я слышал приглушённое сообщение на радиоканале от капитана Куратта, зовущего меня ?на пару слов?, и это только сильнее убедило меня в том, что экипаж больше мне не доверяет. Идиотскими ошибками я настроил всех против себя. Теперь никто не будет мне доверять, и стоит мне попасться кому-нибудь на глаза, как меня тут же арестуют?— вот как я думал. Поэтому я достал свой ПДА, ввёл в поле рингтона бессмысленный набор слов и цифр и окунулся в багряный интерфейс приложения закупок нелегального оборудования, даже не пытаясь унять слёзы, бесконтрольно текущие по моим щекам.***Я чувствовал дурманящий голод, не позволявший разумно думать, а обострившаяся паранойя заставляла пугаться каждого шороха, но, оставив сумку с медицинскими препаратами в технических тоннелях, и с пистолетом Макарова наперевес я направился в химическую лабораторию, чтобы устранить свою первую цель?— Елену Плюмбум.Я даже не почувствовал свежего воздуха, когда наконец выбрался из технических тоннелей. Могу поклясться, мой халат наверняка был весь в пыли, но я этого совершенно не замечал. Не в силах унять бешено стучащее сердце, но наконец остановив слёзы, я осторожно, быстрыми шагами направился в химическую лабораторию. Я молился, чтобы никому не понадобилась операция сейчас, потому что в таком случае моему плану тотчас пришёл бы конец, но, видимо, Бог всё-таки не оставил такое жалкое создание, как я?— у меня получилось добраться до лаборатории без проблем.Я не слышал, что сказала мне Елена, когда я зашел в лабораторию: только стучащая в ушах кровь, чем-то напоминающая успокаивающий шёпот моря, меня заботила. Я поднял пистолет в ответ на поднятую Еленой склянку с чистящим средством и сделал три точных выстрела ей в голову. Тело химика с глухим стуком упало на пол, задев собой стол со склянками. Моё бешено колотящееся сердце так и кричало?— ?Беги!?. Я повиновался ему и моментально развернулся, даже не думая об уборке на месте преступления и заметании следов?— слишком уж я боялся быть пойманным. Пусть я и думал, что больше мне прощения не будет, и что меня убьют на месте, как только обнаружат, животные инстинкты говорили мне спасаться. И я спасался.Я утешал себя в объятиях пыльных тоннелей, вслушиваясь в малейший шорох и готовый бежать, как только откроется дверь, недолго. Или, может быть, долго?— до этого я и без того не умел определять время, а сейчас секунды растянулись для меня на часы, а часы сжались в секунды. Я не знаю, как много времени провёл там, но так бы я там и остался, если не услышал по радиоканалу знакомый голос. Голос Фердиннада.—??Аарон, пройдите в отсек Службы безопасности, нужно вымыть пол.?Эта фраза стала для меня последней. Я опустил руки, на покрасневших глазах не было даже намёка на влагу. С губ сорвался смешок. Затем второй. А потом я уже смеялся во весь голос, думая, что для меня всё кончено. Сейчас я приду прямо в логово своего врага, и там же меня и скрутят, поведут на электрический стул, убьют без разбирательств, заманив простой и приятной работёнкой. Я понимал, что пути назад уже не будет, и всё, что мне остаётся, это забрать с собой жизнь моей цели.Я спрятал пистолет в карман халата, держа в руке пузырёк-распылитель с моющим средством. Я старался держаться как можно спокойнее, но предательская дрожь в руках выдавала с головой. Спешно приближаясь к нужному отсеку, я издалека заметил фигуру Фердинанда, нетерпеливо расхаживающего туда-сюда. Очевидно, он меня ждал.—?Вот ты где! —?недовольно воскликнул Фердинанд, стоило мне открыть дверь, за которой он расхаживал,?— Где ты так долго шляешься? Впрочем, неважно, пойдём со мной.Я промолчал и только сильнее сжал в руке пузырёк. Как сжатая пружина, я в любой момент был готов выхватить пистолет и начать стрелять, ожидая нападения, но всё, что я увидел за дверьми, к которым у меня никогда не было и не будет доступа, это пятна чьей-то крови.—?Давай, за дело.Голос Фердинанда донёсся до меня как из-под воды. Я послушно приступил к отмыванию пятен крови от пола, чувствуя нарастающее беспокойство?— неужели он действительно позвал меня просто помыть полы? Где же капитан с вычурными пушками, убивающими за одно попадание? Где хоть кто-то?Я закончил и Фердинанд направился к выходу. Я сунул свободную руку в карман, не оборачиваясь, и усмехнулся самому себе и собственным мыслям. Напоследок я сказал одну-единственную фразу:—?Похоже, я ещё не закончил. Мне надо убрать кое-что ещё.Я бы хотел увидеть лицо Фердинанда, сокрытое от меня за защитным стеклом его шлема, когда всадил в него три пули за раз. Воздух наполнился грохотом выстрелов, а Фердинанд, пусть и не ожидал такого, но успел сбежать за красную дверь, к которой доступа я не имел.Почему-то я почувствовал неожиданное спокойствие. Я спрятался за угол, ожидая, пока покажется Фердинанд, чтобы начать стрелять снова, и не испытывал совершенно никакого страха. Я понял, что умру. В любом случае умру. Сначала убью Фердинанда, а затем убью себя?— не дамся капитану живым. Я не смогу смотреть в глаза тому, кто делал за меня всю работу. Не смогу смотреть в глаза остальному экипажу.Вот показался и сам Фердинанд. Теперь вооружившийся пушкой, он начал стрелять в меня, а я начал стрелять в него. Я почувствовал себя невероятно свободным в этот момент, готов был отпустить всё, хотелось засмеяться от души… пока пистолет не развалился у меня в руках с очередным выстрелом.Я выбежал из-за угла и начал кружить вокруг растерянного сотрудника, нанося ему бессмысленные удары сломанным пистолетом. Я никогда не был особо юрким, но эта выходка, похоже, взбесила Фердинанда. Он резко направил мне в лицо пушку, и я увидел яркий свет.Выстрел плазмой сбил меня с ног. Я чувствовал, как нестерпимая боль расползается от головы по всему телу. Я пытался ползти к выходу, хотя знал, что это не будет иметь никакого смысла, и с каждым новым выстрелом, совершенным Фердинандом, чувствовал, как теряю над собой контроль, утопая в нестерпимом жжении, пока в какой-то момент всё внезапно не прекратилось. Последнее, что я увидел, было удивлённое лицо капитана, который как-то оказался в отсеке Службы безопасности. Будто появился из ниоткуда. Он всегда так делает…***Не было ни боли, ни страха. Не было ничего. Смутно, как во сне, я чувствовал, как моё тело волокут в операционную. Капитан, держа моё бессознательное тело, что-то говорил Фердинанду. Или, может, это был не капитан? Я не знаю. В какой-то момент все сотрудники станции собрались рядом, глазея на моё покидаемое жизнью тело. И так бы они и глазели, если бы капитан не скрылся со мной за дверьми медбея.Я одновременно и чувствовал, и нет, как капитан кладёт меня на операционный стол. Как снимает с тела одежду, роется в карманах, как с мрачным выражением лица осматривает то, что осталось от пистолета, и прячет его в свою сумку. Я осознавал, как холодный скальпель разрезает мою плоть, но мой умирающий?— или уже умерший?— мозг не хотел понимать, зачем это происходит. Боковым зрением и одновременно прямым взглядом я смотрел на инженера, вошедшего в операционную. Я слышал и придумывал, как Люстра спрашивает про меня, про мои мотивы. Как капитан отвечает о моей причастности к Синдикату. Как показывает пушку, как объясняет, что это и как её достать. Я вслушивался в голос капитана, может быть, выдуманный мной самим, пока всё внезапно не стихло. Пока моё тело не оставили в одиночестве на операционном столе. Пока все куда-то внезапно не подевались. Я попытался подняться и осмотреться, но потом вспомнил, что я, должно, быть, мёртв?— хладеющее тело никак не отвечало на попытки его контролировать. В мертвенной тишине не было ничего, что могло бы напоминать чей-то голос. Будто всё внезапно растворилось, оставив вокруг меня статичную картинку. Я будто слился с тишиной, пока её не прорезал одинокий рёв отбывающего спасательного шаттла. Я попытался дотянуться слабой, незримой рукой до улетающей капсулы с товарищами на борту, пока не понял, что призрак моего сознания растворился в одиночестве мёртвой станции.И всё это для того, чтобы вернуться сюда, как ни в чём не бывало.