Глава 8 (1/2)

Мысленно Яков Петрович проклинал Завулона почти не стесняясь. Что-то Великому Темному очень нужно было на Изнанке. Но вот что? Не стал ждать сто лет, пытался через мальчишек пробраться. И наверняка это не первая и не последняя попытка... Наврал, что сам туда ходил? А может и ходил...

От этих мыслей голова пухла. Измученное тело не способствовало ясности мыслейи Яков Петрович, плюнув на все, просто смотрел в окно. Закрыть глаза и уйти в себя он не мог: тут же перед внутренним взором вставало то, что всколыхнуло дитя Хаоса, то, что казалось давно отболевшими забытым. А еще —лицо Коленьки. Его печальные глаза и осуждающий взгляд. Их последняя встреча, про которую Яков Петрович даже предположить не мог, что та — последняя.В квартиру они поднимались, держась друг за друга. Нужно было что-то съесть, чтобы немного восстановиться, но сил на подобное не было, поэтому Яков Петрович, глядя на близнецов, даже почти не морщась выхлебал бутылку ненавистной колы. Потом он просто утянул несопротивляющихся парней в спальню. Окна там не расшторивали.

Разбудили его весьма приятные звуки: тихий, на грани слышимости шепот, низкие стоны, влажные звуки поцелуев и щедрых ласк. Мальчики беззастенчиво любились.Древнее словцо, в нынешней Москве, да и во всей России так уже никто не говорил, но близнецы делали именно это — любили друг друга, одаривали ласками, купались в своем желании и стремлении этим желанием поделиться. Даже до Якова Петровича долетали яркие всполохи их удовольствия. Он плавал в них, нежился как на теплых волнах. Кончили близнецы, конечно, одновременно. Яков Петрович даже язык прикусил от внезапного, прошившего его до мозга костей чужого острого удовольствия. Многое, он, оказывается, терял, не используя парней так. Хотя… Может этим вот они делиться с ним из-под палки готовы не были? И даже если бы заставил, не получил бы ровным счетом ничего кроме боли и ненависти? Чтож, для Темного привычная пища. Только после Коленьки хотелось другого.

Яков Петрович открыл глаза, встал и раздернул шторы. В Москве было утро. В окно било солнце. Парни на разворошенной кровати, красные и взмокшие, вовсе не выглядели виноватыми. Щурили подслеповато глаза, прячась от яркого света, улыбались, будто чувствовали его настрой. Чисто коты.— Подъем. Андрей, проверь… гаджет. — Яков Петрович еле вспомнил нужное слово. — Что там?Андрей повернулся, потянулся к тумбочке, сверкнув ладной и крепкой задницей. Яков Петрович засмотрелся. Перехватил вдруг недовольный взгляд Алексея. Парень ревновал, и даже позволил себе этого не скрывать.Яков Петрович посмотрел на него пристально и многозначительно, так, что тот тут же натянул одеяло до подбородка.И даже зажмурился.— Есть инфа. Я распечатаю!Андрей вскочил, и, как был, голым, унесся, шлепая босыми ногами, в комнату.Яков Петрович шагнул снова к кровати, аккуратно потянул одеяло за уголок, стаскивая его с Алексея. Тот вроде даже дышать перестал. Замер, как кролик перед удавом. Яков Петрович опустился одним коленом на кровать, так, что та прогнулась под его весом, положил ладонь на голень, удивительно гладкую и восхитительно теплую, повел вверх. Алексей молча раздвинул ноги. От этой нарочитой покорности у Якова Петровича тут же пропало все желание. Парень готов был терпеть и превозмогать, стиснув зубы, даже его ласки… А Якову Петровичу сейчас вовсе не этого хотелось. Да и насильником он никогда не был, предпочитал взаимную искру. Хотя, конечно, как и все Темные, боль любил и дарить, и получать.— Вот! — В комнату влетел встрепанный Андрей с кипой бумаги в руках. Замер на пороге.Яков Петрович молча забрал распечатки, вышел, подобрав со стула халат. Парни в спальне о чем-то шептались, он не вслушивался. Читал. Рассматривал фото.С белых страниц на него смотрело его же лицо, его глаза, усталые и пустые. Именно такой взгляд он последнее время видел в зеркале — взгляд после ухода Коленьки. Кем бы ни был этот Валентин Лебедев, Яков Петрович чувствовал в нем родственную душу и схожую боль. Это было до жути странно и несколькопугало.

В голову закралась мысль, что можетвсе дело в том, что у двойников схожая судьба и этот Лебедев тоже потерял кого-то бесконечно дорогого? И тоже не до конца потерял, и не знает этого, но чувствует и мучается? Может, поэтому Завулон и подсунул артефакт близнецам? Тоже понял про родственные души? Пытался так пробиться на Изнанку? А может… Может, и у Артура там… На этой мысли Яков Петрович мысленно застонал. С такими умозаключениями он может далеко зайти.— Алексей!Яков Петрович рявкнул это слишком громко. Через пару секунд перед ним стоял запыхавшийся мальчишка, правда уже в наспех накинутом и плотно запахнутом халате.— Кофе свари.Через час они уже ехали в аэропорт.Валентин Лебедев, генерал-лейтенант в отставке, на данный момент проживал на краю страны. Яков Петрович возблагодарил Сумрак за то, что за время его отсутствия человечество придумало новые быстрые способы передвижения, а не то, добиратьсябы им до этого медвежьего угла с полгода минимум.

***Дорогу Яков Петрович проклял. И сам извелся, и парней довел почти до нервного тика. Самолеты, пересадки, очереди. Толпы снующих людей… Вот не сиделось этому Лебедеву в Москве, уехал, все бросив, три года назад, почти сразу после Потопа. В прессе случившееся именовали именно так, “Потоп”, с большой буквы. Яков Петрович который раз тасовал в голове факты, пытаясь сложить их в понятную картинку. В бумагах была фотография Лебедева, стоявшего с совершенно каменным лицом возле какой-то могилы. Вероятно, потерял кого-то. Наверняка, родного: так горюют только по очень дорогим людям. И дочь у него куда-то исчезала, Юлия Валентиновна Лебедева. Пропала из всех баз и списков, как не было человека, словно ластиком стерли. Яков Петрович знал, что Сумрак может и не такое, но конкретно в этом случае Сумрак был совершенно не причем.Подобное в нынешнем цифровом обществе, как уже успел понять Яков Петрович, провернуть было можно, но только если кому-то это было очень нужно, и только очень влиятельным людям.Яков Петрович, глядя в иллюминатор, размышлял над тем, нужно ли это было Лебедеву или нет, какова была реальная степень влиятельности генерал-лейтенанта, и что в действительности случилось с его дочерью — скупому и странному выводу аналитиков “Улетела в космос” он как-то не верил. Да уж, за ту плату, что взяли, эти существа могли бы расщедриться и выдать информации побольше и поподробнее. С другой стороны, он спрашивал, где искать двойника, а не что у того на душе... И тут аналитики выполнили все, даже карта была приложена...В кармане вдруг заорал телефон, безжалостно обрывая его размышления. Яков Петрович дернулся от неожиданности, заехав локтем в бок спящему Андрею и озираясь по сторонам. Не сразу осознал что орет именно его телефон, ведь уего трубки звук всегда был выключен. Это первое, о чем Яков Петрович попросил парней, не нравилась ему излишняя самостоятельность нынешней техники. Его гаджет обычно лишь тихо вибрировал при звонках. Да и до начала полета, вняв требованию стюардессы, Яков Петрович его законопослушно отключил полностью. Однако из кармана на весь салон упрямо доносилась какая-то безобразная мелодия, словно звуки бензопилы в лесополосе. Слышал он такое как-то раз в парке, который безумный градоначальник зачем-то велел уничтожить.Яков Петрович достал гаджет, пальцы почему-то дрожали.Уставился на черный, совершенно мертвый экран. Вот куда тут тыкать, чтобы принять вызов? Так и не сообразив, он просто поднес трубку к уху.— Здравствуйте, Яков Петрович. У вас, кажется, к нам претензии?

От ровного тихого голоса, донесшегося из трубки, оба близнеца, до этого с любопытством за ним наблюдающих, почти позеленели и вжались в спинки кресел. Да и у самого Якова Петровича, стоило признаться, затряслись поджилки и на лбу выступил ледяной пот.— Добрый вечер. У меня просто появились вопросы.Разговаривать вот так с Тринадцатым было странно. Яков Петрович прекрасно знал что дитя Хаоса далеко от него, за тысячи километров, и все равно ощущал угрозу. Будто что-то глубоко внутри него понимало, что для Тринадцатого все эти километры не значат ровным счетом ничего. Тем более сейчас, после того, как тот покопался у него внутри, наверняка, оставив там свой след.— Ваши догадки верны.

Спрашивать, какие именно догадки Яков Петрович не стал, ждал продолжения молча. И Тринадцатый продолжил тем же тихим ровным голосом:— У двойников всегда схожая судьба. Не один в один, но очень близко. А близнецы… У них одна душа на всех.

В трубке вдруг раздался смешок. Яков Петрович почувствовал, как от этих невозможных звуков по спине ползут мурашки.— Про Завулона не скажу.Не то, чтобы это было не в моей компетенции... Просто. Из вредности.Тринадцатый пытался с ним шутить. Яков Петрович на автомате вытянул из кармана платок, утер взмокший лоб.— Схожая судьба… Тот, по кому он горюет, тоже на Изнанке? — это был выстрел вслепую.

Тринадцатый фыркнул, будто услышал что-то жутко смешное и глупое. Совершенно для него очевидное.

— Разумеется. Вы сами это и предопределили: и его внезапную любовь, и его потерю. Только ему об этом не говорите. — Смех Тринадцатого был одной из самых жутких вещей, что слышал Яков Петрович за свою долгую жизнь. —А с Шестнадцатым вы зря так. Нехорошо. Но — красиво. Вернетесь, я вас найду. Исправите свою оплошность.— Уверены, что я вернусь? — Яков Петрович по наитию спросил именно это. То, что волновало больше всего.— Сумрак вас любит. Или любит играть с вами… В сущности, это одно и то же.

В трубке замолчали. Яков Петрович, затаив дыхание, ждал продолжения разговора. Но Тринадцатыйсказал лишь короткое: "До встречи", и телефон снова умер.Парни пялились на него в четыре глаза-блюдца.

— Выдыхайте, котики. К вам у них претензий нет.Парни синхронно выдохнули. Яков Петрович физически ощутил их громадное облегчение, чего не мог сказать про себя самого. Он прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Одно было ясно совершенно точно: у Завулона в этом деле конкретный и явный интерес. Просто так Тринадцатый главу Дневного Дозора упоминать бы не стал.

И — он снова виноват, сломал, походя, еще пару судеб, пытаясь исправить свою.Значит, тоже потеря близкого. И тоже Изнанка — чертово чистилище для мятущихся душ… Про все это Яков Петрович решил обдумать позже. Стоило немного поспать.

Яков Петрович с тоской вспоминал удобство порталов. Но вот беда, чтобы этот самый портал провесить, во-первых, в том месте, куда хочешь попасть, нужно было уже побывать раньше и оставить якорь, а во вторых, сейчас у него просто не было для этого лишних сил. Ни у кого из них не было.

***Из аэропорта Елизово они уехали на машине. Сначала мчались на вполне комфортном и даже комфортабельном транспорте, но чем дальше от цивилизации, тем хуже становились дороги, меньше скорость и неудобнее средства передвижения. Яков Петрович который раз пожалел, что надел свое любимое красное пальто. Хотя, здесь у него как раз выбора не было. Это пальто решило, что Яков Петрович будет в него одет.Раз уж нашло через столько лет… Яков Петрович до сих пор не мог забыть своего изумления, которое испытал в тот день. Открыл как-то утром шкаф с одеждой, которая ему по большому счету не нравилась и не устраивала —сшить как полагается, по меркам у портного у него, естественно, не было времени —и увидел знакомую до последнего шва вещь. Пару дней пальто на него злилось. Кололось, норовило придушить. Потом оттаяло и простило за то, что оставил тогда вномере гостиницы в Америке. Пальто было крайне консервативным, не любило менять хозяев. По какой именно причине оно выбрало хозяином именно его,Яков Петрович так и не понял, сам он ровным счетом ничего для этого не делал.Теперь в этой глуши Яков Петрович в своем красном пальто был словно мухомор на полянке. И так на него редкие местные и смотрели, на потеху близнецам. Впрочем, к подобным взглядам Якову Петровичу было не привыкать. Он потихоньку смаковал людские эмоции, впитывал их, наслаждаясь. Крохи Силы, но сейчас каждая крошка была на счету. Да и просто было… приятно. В любом другом пальто в конце августа человек бы испытывал дискомфорт, но не в этом. Данная вещь подстраивалась под запросы хозяина. Когда считала нужным, разумеется.— Переночуете здесь. Наш поселок последний, дальше тайга и медведи, — буркнулсмуглый мужичонка, который привез их в это поселение на своей тарахтелке. Чудо-средство передвижения больше смахивало на телегу, в которой вместо коня было что-то с мотором.— Нам нужно на кордон… — Андрей копался в бумагах, пытаясь найти карту. — Вот сюда.

— Бабку Нарпи спросите. Вон она идет, у нее ляжете.

Из-за кривого увитого чахлой зеленью заборчика показалась скрюченная фигура. Яков Петрович вздрогнул от дуновения Силы. Непростая бабка жила на краю села в избушке, что им предложили для ночлега, совсем не простая. Близнецы ничего не заметили. Хотя таращились на старушонку во все глаза, но не видели. Яков Петрович учтиво поклонился и снял шляпу.— Вечер добрый, уважаемая… — Он ждал, пока бабка представится, но та лишь сверлила его удивительно живым ясным взглядом из-под седых кустистых бровей.

— Может и добрый… Зови просто Нарпи. Все так кличут.— И все у вас... ночуют?Яков Петрович не мог не спросить, хотя знал, что каждый вопрос здесь имеет цену, в нем разыгралось нездоровое любопытство. Надежда на скорое разрешение его беды, или как минимум возможность сделать следующий шаг, приближающий его к этому, будоражили кровь.

— В моей деревне чужие редко бывают, милок.Бабка вот так прямо, не смущаясь, и сказала: “в моей”. Не врала, Яков Петрович чувствовал это — старая карга действительно давно прибрала здесь все к своим морщинистым рукам.

Мужичонка на тарахтелке будто испарился. Даже ветер стих. Яков Петрович и близнецы стояли на лужке у покосившегося заборчика перед сгорбленной старухой словно на смотринах. Будто не на ночевку напрашивались, а на что-то гораздо большее…— Еще что-то спросить хочешь? — бабка прожгла взглядом, перевела его на близнецов, от чего те, не сговариваясь, шагнули за спину Якова Петровича.— Может, позже, уважаемая. На ночлег-то пустишь?Бабка беззубо улыбнулась и приглашающе махнула рукой.

После простого ужина из вареной картошки с солеными грибами под крепкий чай близнецы расслабились, а Яков Петрович все не мог успокоиться. Странное было место, на грани яви и нави. По углам, куда не доставал свет электрической лампочки, болтающейся под беленым потолком без абажура, то и дело мелькали тени. Бревенчатые стены, если их долго и пристально разглядывать, плыли и меняли очертания… То, что выступало за ними, Якову Петровичу не нравилось совершенно и он перестал пытаться рассмотреть.Бабка же на него смотрела, изучала. Даже когда старой не было в комнате и та возилась на кухоньке, Яков Петрович чувствовал ее внимательный, ввинчивающийся под кожу взгляд.Ночью Яков Петрович не спал, просто не мог сомкнуть глаз, хоть ему и выделили отдельную раскладушку. Близнецы сопели рядом на продавленном диване, изредка постанывая и вскрикивая во сне, и снилось им явно что-то нехорошее. Бабка пряталась за занавеской в закутке за печкой. Тоже не спала. Яков Петрович чувствовал ее волю, как хорек чувствует подвешенный на ветке силок. Она его будто караулила. Или проверяла, он все не мог понять.Утром атмосфера в доме неуловимо изменилось. Бабка смотрела без настороженности, вроде как даже ласково. Пахло блинами. Близнецы улыбались. А Яков Петрович чувствовал, что в его теле болит каждая клетка, тянет каждая жилка, словно ночью его поимели без согласия.— Охальник,—буркнула бабка возле печи, будто подслушав.

Яков Петрович от неожиданности чуть не пролил молоко, с которым ел блины. Вкусное молоко, домашнее, почти такое как раньше, не чета этому магазинному.Когда бабка села за стол напротив него и беззастенчиво уставилась в глаза, Яков Петрович понял, что вот теперь можно снова спросить.— Ты … проведешь?— Проведу. Чего же нет? Ключ есть. Пропуск тоже. Плохого ты не замышляешь, хоть и сам не хорош…