Горящий под дождём.. (1/1)

Два дня после Армагеддона.

Земля.

Гроза шла, не прекращаясь, уже почти сутки над всей Англией, кроме, пожалуй, Тадфилда. Небесные силы называли этот потоп очищающим, адские - проклятием небес, но существо вызвавшее этот дождь, даже не подозревая об этом, сочло его благом.Этот дождь был местом, где можно было спрятать грусть, слезы и боль. Прежний он счёл бы это слишком человеческим сравнением, слишком простым и излишне часто повторяющимся. Он не понимал раньше, почему люди предпочитали плакать в дождь. Да, так он читал когда-то в книгах, пусть и не самых лучших и это же он видел во множестве фильмов. Это был штамп, возможно, пошлый, но сейчас ему было все равно. Потому что сейчас ему было больно, а дождь словно отражал его боль. Дождь делал слезы невидимыми и смывал его прежние мысли и страхи. И он же прогнал большинство людей с улиц. Люди сейчас были лишним элементом. Он не хотел никого видеть. Или скорее хотел только одного не-человека, которого увидеть не мог. Больше никогда.

Он продолжал сидеть на скамейке в парке, глядя на пруд. По щеке текли капли. Но это был всего лишь дождь. Слезы кончились ещё вчера. Теперь дождь заменял их. Как кто-то другой медленно заменял внутри его прежнегоПока происходил обмен внутри было пусто и бесконечно жарко, словно кто-то жёг там адский огонь. Раньше он бы испугался такого. Но теперь этот огонь держал его в тонусе. Он был единственным, что вообще заставляло его продолжать дышать.Это внутреннее пламя что-то меняло в нем, оно словно бы сжигало стены, пожирая часть его внутреннего мира. Он прежний не мог выдержать такого огня, как и той боли, которую испытал ранее. Он медленно исчезал. И новому ему это почти нравилось, насколько ему вообще могло что-то нравиться сейчас. Он чувствовал себя освобождающимся. Или перерождающимся. Кроули сказал бы, что он закаляется в огне. Возможно, сказал бы. Шекспир назвал бы это очищением. Ангел улыбнулся через силу, вспомнив Шекспира, а потом закрыл лицо руками, содрагаясь в сухих рыданиях. Шекспир говорил как-то, что вся жизнь страдание. На спектакле. Из публики были почти только они с Кроули. Вспоминать это теперь было больно. И дышать тоже. Кроули улыбался ему из воспоминаний, говоря о том, что Шекспир иногда драматизировал слишком, но тонко знал людей, впрочем, не так как многие другие поэты.

- Впрочем - продолжил тогда Кроули - он был более близок к истине жизни, чем скажем Томас Харди.

Кроули начал патетично:Я встретил, выйдя из ворот,Мороза мерклый призрак,И день, сползающий на лед,Был к умиранью близок.Сквозили ветви в небесах,Как струн переплетенье,И тлели угли в очагахСоседнего селеньяЗемля в изломе резких чертКак труп была простертаВсей сотнею изжитых летПод песней ветра мертвой.Зародыш древний бытияВ окаменелость сжался,И каждый смертный, как и я,Безжизненным казался.Но вдруг из наготы деревВоспрянул голос птичийИ развернулся, осмелев,В ликующем величье.То старый дрозд, едва живой,Взъерошивая перья,Рванулся крошечной душойИз мрака и безверья.Столь мало в этой похвалеНа запредельных нотахПрочитывалось на земле,А не в иных высотах,Что я, за птицею воследНе закрывая вежды,Готов был верить в некий светИ повод для надежды.Он отпил из бокала и сказал:

- Надежда невероятно бесполезная штука.

Тот Азирафаэль, конечно, сразу начал доказывать, что это неправильно. Нынешний думал о том, Кроули был прав и что ему становится до странности лучше, от того, что он сгорает внутри.

Прошлый он казался сам себе тюфяком и рохлей. Он постоянно влипал в неприятности и его нужно было спасать. Он был слаб и нерешителен. Боялся собственных чувств и желаний. И в итоге потерял все, что было дорого безвозвратно. Потому что не разрешил себе бороться за это вовремя, потому что не отпустил свои желания, а спрятался, как устрица в раковине.

Он просидел на лавочке до утра. Гроза со временем стала простым дождём. На аллее стали появляться первые люди с зонтиками. Они казались ему прозрачными, как вся его прошлая жизнь. Он смотрел на них и думал о дальнейшем. О том, что должен сделать, чтобы восторжествовала справедливость. Он знал, что это не вернёт ему ни его самого, но того, кого он так хотел бы вернуть, но знал, что должен это сделать ради него. Он посмотрел на озеро, а потом на свои руки, в которых ещё вчера был меч. Меч пришлось отдать. Так было правильно. Впрочем, оружие ему не было нужно, чтобы победить. Новый он, он знал, может справиться и без него.

Пока он думал и смотрел новыми глазами на мир, сзади него появились два силуэта. Он почувствал их появление, но даже не обернулся. Потом сзади раздался голос:- Азирафаэль, ты должен пойти с нами.

Ангел не собирался сопротивляться. Он, молча, встал и обернулся, позволяя увести себя наверх.

Воздух на секунду заискрился на месте его исчезновения, а на скамейку опустилось махагоновое перо.