Пропущенные страницы (2/2)

Вроде бы расставались они ненадолго, но тем упоительнее было вдыхать, касаться... Знать, что они оба живы, что все происходит на самом деле.

Рука Вэйна коснулась его губ, как будто приглушая и без того почти беззвучные стоны, и Габрант улыбнулся в ладонь своему принцу. Он покорно открыл рот, провел языком по едва заметно дрогнувшим пальцам, обнял их губами, чуть сжал зубы, когда Вэйн другой рукой коснулся его возбужденной плоти. И вдруг все прекратилось - руки, ласкавшие его, исчезли, как и тепло чужого тела. Габрант в отчаянии обернулся, но выражение на лице Вэйна было не прочесть и под полуденным солнцем, не то что в сумраке палатки. Принц молчал, и Ноа, содрогаясь от не нашедшего выхода желания, почти жалобно прошептал:

- Милорд... Вэйн...

Понять его конечно нельзя, но вот о том, что принц сейчас насмешливо вздернул бровь, можно и догадаться.

- Да? - осведомился он светским тоном.

Ночи в пустыне отличаются прохладой, но Габранту казалось, что он задыхается.

- Пожалуйста... - слова сами, против воли сорвались с губ. В горле внезапно пересохло от приступа глухой паники - что Вэйн сейчас уйдет, оставит его одного.

Но принц только лениво переспросил:

- "Пожалуйста" что? - и Ноа понял, что он вот-вот сломается, и полетят к черту все те принципы, по которым он так заботливо, кирпичик к кирпичику, выстраивал свою жизнь.

Потому что если прямо сейчас и здесь Вэйн Солидор прикажет ему ползать по земле, умоляя принца оттрахать его - магистра ордена Храма! - единственный вопрос, который возникнет у Габранта – в какую позу лучше встать.

Вэйн как будто понял его отчаяние, во всяком случае, он подался вперед, и Ноа с благодарностью воспользовался шансом сказать все – без слов. Выразить собственным телом, каждым вдохом и выдохом петь беззвучную хвалу Господу за то, что Он в милости своей позволяет им быть вместе. Мир сузился до одной исчезающей точки, до лихорадочного огня, сжигавшего их изнутри, а Габрант и рад был сгорать вместе со своим принцем.

***

Милосердная ночь укутала Святую землю своим покрывалом, стирая границы и рамки. Темнота кралась по земле, заглядывала в дома, словно еврейский ростовщик, брала в залог разницу в возрасте, положении, вере, происхождении – чтобы утром вернуть с процентами. В этот час легко было отдавать, не прося ничего взамен, и терять понапрасну тоже легко. Забылась беспокойным сном страна, измученная войной, даже мелкая пустынная живность притаилась по своим норам. Только звезды и ветер внимательно прислушивались к каждому шороху, отмечая биение живых сердец.

Черные тени на светлом песке, бледные тени в полумраке шатра.

Слабый вскрик, закушенная до крови губа. Неровная сетка шрамов на спине, каждый надо проследить поцелуями – а потом впиться зубами в загривок, как заигравшийся щенок.

Длинные волосы щекочут шею и грудь, запрокинутая назад голова, зажмуриться до цветных пятен перед глазами.

Потемневшие от страсти глаза с расширенными зрачками – какими они были? Серыми, черными, золотыми?

Переплетенные пальцы.

Красная полоса от шнура на запястье.

Одно дыхание на двоих.

Мурашки, разбегающиеся по коже от прикосновений.

Сжать бедра до боли, вбирая в себя до конца все, что тебе дают.

Ветер холодит влажную от пота, разгоряченную кожу, но жарко, жарко, невыносимо жарко, и приглушить стон, уткнувшись лицом в чужое плечо, и так и не выпустить наружу готовое сорваться с губ имя.

Чье?

Не все ли равно?

Ночь не осудит и не накажет, она сегодня – благосклонная госпожа. Она позволит рукам, привыкшим убивать, а не ласкать, стать на некоторое время нежными и осторожными. Она смягчит голос, привыкший язвить или отдавать приказы. Она разрешит забыть на время все, что стоит между вами, оставит только то, что связывает.

Она простит вам, что вы, воровато оглядываясь, крадете минуты у самих себя.

И когда дрожь приближающегося оргазма пройдет по позвоночнику, на краю сознания будет биться как ночная бабочка, трепещущая крыльями, только одна внятная мысль:

Что бы ни случилось.

Что бы ни было.

Я не жалею.

Ни о чем.

***

На небе появилась Венера - звезда мошенников, безумцев и влюбленных. Вэйн тихо, стараясь не разбудить магистра, собрал по палатке свою одежду, натянул некоторые детали, чтобы не выглядеть уж совсем неприлично, остальное небрежно скатал в куль и сунул подмышку, потом подумал, и прихватил еще и халат, одолженный Габрантом у ассасинов.

Снаружи было свежо – или это они так надышали в палатке. Принц добрался до своего шатра, небрежно кивнул сонному Бергану, который весь подобрался при виде начальства и молодцевато отсалютовал.

Как и следовало ожидать, в кушаке ассасинской хламиды обнаружилось подозрительное утолщение. Вэйн без особых церемоний распорол ткань и вытащил сложенный вдвое листок. Прочитал написанную размашистым почерком записку, хмыкнул, и бросил на медную подставку для свечи.

Пламя медленно пожирало пергамент, и когда в шатер вошел вызванный принцем Берган, на нем еще можно было прочитать стремительные строки:

?…ко взаимному наслаждению?.

Но на записку никто уже не смотрел.