подвал и искусство (2/2)

— Корейское имя — Ёнбок, но мы называем его Феликсом, — наконец отозвался Мин.

Джисон усмехнулся, но в его взгляде мелькнуло искреннее любопытство.

— Ладно, крутое имя. Так откуда вы знаете друг друга?

— Мы братья, — Минхо резко поднял взгляд.

— Чего? Брат? — удивился Хан ещё больше. — Ты не говорил, что у тебя есть брат.

— Я не обязан рассказывать всё подряд, — ответил Мин спокойно, но с ноткой раздражения.

Джисон поднял руки в жесте капитуляции.

— Ладно-ладно, не кипятись, — он снова взглянул на Феликса. — Рад познакомиться. Я Джисон, человек, который всё знает, всех знает и делает школу чуточку лучше.

Феликс молча кивнул, чувствуя себя немного не в своей тарелке под пристальным вниманием нового знакомого. Вдруг, он услышал шум неподалеку. Обернувшись, Ликс заметил двух парней, яростно о чем-то спорящих.

— Ты их знаешь? — поинтересовался старший, который заметил слишком долгий взгляд брат на одном из них.

— Да, одного — Хван Хёнджина. Он мой одноклассник.

— Джинни твой одноклассник? — Хан уселся меж братьями. — Вот так свезло. Это мой братишка.

— Братишка?

— Ага! Не по крови, конечно, — Хан натянул лыбу до ушей, продолжив: — Творчество, так сказать, объединяет нас в дружное братство.

Феликс неловко кивнул, не совсем понимая, как реагировать. Вскоре он встал и, сославшись на то, что ему нужно спешить, ушёл. Когда его фигура растворилась в толпе, Джисон вздохнул и посмотрел на Минхо.

— Ну и чего он такой? Всё нормально?

— Просто ты его достал, — спокойно заметил Минхо, продолжая возиться с фотоаппаратом.

Хан уселся рядом с ним, накинув ногу на ногу.

— Ты не поверишь, но мне реально интересно. Почему вы такие странные? У него имя не по-корейски, ты вообще загадка ходячая…

Минхо немного напрягся, но всё же ответил после паузы:

— У нас были другие имена раньше.

— Были? — Джисон заметно оживился. — Подожди, как это? Вы что, тайные агенты?

— Пришлось их сменить, — коротко ответил Мин, игнорируя его шутки.

— Звучит как интересная история, — одноклассник наклонился ближе. — Может, расскажешь?

— Нет, — отрезал Минхо, а затем, будто отсекая возможность продолжения этой темы, поднял фотоаппарат. — Кстати, зачем ты сюда приперся? — но тот проигнорировал его вопрос.

Джисон понял, что дальше в эту тему лезть не стоит, и сменил направление разговора.

— Ладно, а ты вообще чем занят в последнее время? Кроме своего старья, конечно, — он кивнул на плёночный фотоаппарат в руках Минхо. — Зачем ты таскаешь его за собой?

— Старьё? — Минхо чуть прищурился. — Это не старьё, это классика. Плёнка — это другой уровень. Ты не просто щёлкаешь кнопку, как на цифровом. Ты думаешь о каждом кадре, выбираешь ракурс, настраиваешь свет. Это, как сказать… искусство, понимаешь?

Хан улыбнулся, глядя на одноклассника.

— Ты и правда любишь это.

— Есть такое, — серьёзно сказал Мин. — Просто, знаешь, мне нравится сохранять моменты. Особенно те, которые никогда не повторятся.

— Ну ты и философ, — усмехнулся Джисон. — Слушай, раз ты такой мастер, помоги мне.

— С чем? — спросил Минхо, не поднимая головы.

— Я хочу сделать серию фотографий с граффити для школьной стенгазеты. Я просто обожаю граффити, — его глаза оживились, а голос стал более вдохновлённым. — Знаешь, в этом есть что-то настоящее. Я могу взять обычную серую стену и превратить её в что-то яркое, живое. Могу изобразить настроение, передать историю.

— Ты сам рисуешь? — заинтересованно спросил Минхо.

— Конечно. Иногда, если повезёт, мне даже разрешают что-то нарисовать в школьной стенгазете. Обычно просят что-то скучное — флаги, школьные символы. Но иногда дают свободу, и тогда я могу экспериментировать, — он улыбнулся, словно вспоминая что-то хорошее.

Минхо хмыкнул.

— Если рисуешь так же, как говоришь, это может быть интересно.

— Очень смешно, — скривился Джисон, но продолжил: — Серьёзно, я иногда рисую на заброшенных зданиях. Иногда на специальных стенах здесь, в школе. Ну и стенгазету оформляю. Ты же видел?

Минхо кивнул, вспоминая яркие заголовки и рисунки.

— Так это твои работы были, понятно.

— Вот, — подытожил Джисон. — А ты снимаешь лучше всех, кого я знаю, — скорее единственного, кого он знает. — Если мы объединим усилия, будет бомба.

— Ладно, подумаю, — бросил Мин, и это явно было лучше, чем просто «нет».

— Слушай, так что за история с именами? — всё же спросил Хан, не скрывая любопытства.

Минхо, державший в руках свой плёночный фотоаппарат, на мгновение замер, а потом тихо выдохнул.

— Это долгая история, — сухо ответил он, избегая взгляда Джисона.

— У меня есть время, — одноклассник усмехнулся, опираясь локтями на колени. — Ты же знаешь, я не отстану.

Минхо бросил на него короткий взгляд, явно оценивая, стоит ли что-то говорить. Наконец, он нехотя произнёс:

— Мы сменили имена, чтобы нас не нашли.

Джисон удивлённо поднял брови, его взгляд стал серьёзнее.

— Не нашли? Кто?

Минхо напряжённо сжал кулаки, но внешне старался казаться спокойным.

— Люди с той стороны.

— Ты про Северную Корею? — Хан нахмурился, пытаясь понять.

Минхо не ответил сразу, его лицо стало почти непроницаемым.

— Неважно, — резко отрезал он. — Главное, что сейчас всё в порядке.

— Подожди, — Джисон не сдавался. — Значит, вы сбежали? Это из-за этого?

— Хватит, — голос Минхо стал твёрже. Он встретил взгляд Джисона, дав понять, что продолжать разговор в этом направлении не стоит.

— Ладно, винтажный парень. Увидимся на уроках!

— Ви… винтажный? Что это значит? — задался тот вопросом, но Хан уже успел скрыться с поля зрения, забавно подмигнув. — Эй!

Во время их разговора гул школьного двора становился тише: ученики начали расходиться, баскетбольная площадка теперь была пустой, кто-то обсуждал игру, кто-то смеялся, а в тени дерева одинокий гитарист всё так же перебирал струны, изредка напевая что-то себе под нос.

Недалеко послышался шум двух парней — Хван Хёнджина и Ян Чонина. Чонин заметно напрягся, увидев, как многие школьники уделяют им чересчур много внимания. Хёнджин, с выражением полным усталости, опирался на стену и смотрел в пустоту. Он держал в руках сигарету, которую лениво покручивал между пальцами, но так и не поджигал; небольшая улыбка на губах и абсолютно спокойное выражение лица. Ян Чонин, напротив, был сосредоточен и серьёзен, его тёмные волосы были аккуратно уложены, а строгая школьная форма выглядела почти идеально.

— Ты, блин, что творишь?! — рявкнул Чонин, злясь до предела. Его глаза сверкали, когда он смотрел на Хёнджина, стоящего перед ним с беспечным выражением лица. — Ты уже совсем с ума сошел, хён? Какого черта ты опять вляпался?

Хван, словно ничего не произошло, взглянул на него с едва заметной улыбкой.

— О чём ты? — его голос прозвучал лениво, будто происходящее его совсем не касалось.

— О том, что я уже устал вытаскивать тебя из каждой задницы! — Чонин сжал кулаки, его голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Что на этот раз? Ты устроил драку в караоке и пытался сбежать через крышу?!

— Не пытался, а почти сбежал, — Хёнджин развёл руки, как будто хвастался своим «подвигом». — Просто один из офицеров оказался быстрее, чем я рассчитывал. Не дал повеселиться.

— Повеселиться?! Один из офицеров? — Ян едва сдерживал гнев. — Это был мой отец, Джинни!

— И что? Он будто меня не знает, — Хван невозмутимо пожал плечами, продолжая играть с сигаретой.

— Не знает?! Это просто идиотизм! Ты не понимаешь, что каждый раз, когда ты оказываешься в такой ситуации, мне приходится разруливать это с родителями. Тебе хоть немного стыдно? Они — офицеры, Хёнджин, они каждый раз вмешиваются, чтобы ты не оказался за решеткой! — Чонин нервно теребил рукав своей куртки, сжимая её, в глазах появилась ярость. Он снова полностью облажался перед родителями, чтобы вытащить Хёнджина. — Если бы ты хоть немного думал своими мозгами, а не был полными дегенератом, то уже давно бы находился в каком-нибудь хорошем месте, а не постоянно с копами по крышам лазил, как какой-то идиот. Мне уже, правда, надоело спасать твою шкуру!

В отношениях с Хёнджином Чонин был и защитником, и опекуном, хотя сам не требовал такой роли. Его дружба с Хваном была как постоянный компромисс между желанием помочь и непониманием старшего, который часто его не слушал. Ян понимал, что друга всегда тянет к крайности, и что в этом нет ничего нормального. Но он был с ним, потому что не мог просто так отступить. Чонин, хоть и был храбр, не был идеалистом, а скорее реалистом. Его отношения с Хенджином были как тяжёлый, но необходимый крест, который он нёс.

Хенджин, с которым Чонин вырос, — тот ещё придурок. Он был ни особенно ответственным, ни особо заботливым, но младший, тем не менее, всегда тянул его за собой. Хенджин вырос без матери, которая родила его в раннем возрасте, скинув все обязанности на его отца. Хван Джунмо — отец, был поглощён зависимостью от запрещённых веществ, забив на воспитание сына и отдав всё в руки своей матери. А Хван Соён, которая, несмотря на свой возраст, всегда старалась заботиться о Хёнджине, но вечные ссоры с внуком и сыном часто изматывали её.

Семья Хван была как живое доказательство того, что жизнь может быть грязной и утомительной. Порой слишком много гнева и борьбы, порой просто слишком много этой чёртовой тишины, когда они оба понимают, что это никогда не изменится. Но Чонин был единственным, кто как-то пытался спасти его. Не считая бабушки, конечно.

Чонин был парнем, который вечно стремился к свободе, не любил сидеть в рамках. В это время его родители — Ян Сонхо и Чо Наён — были не просто полицейскими, а частью системы, которую Ян всегда считал чем-то далёким и ненадёжным. Его отец, Ян Сонхо, был тем самым типичным представителем «старой школы», вечно напряжённым, с глубокими морщинами от стрессов и тревог. Жизнь была одной сплошной суетой, и вечно не хватало времени для семьи. Он был строг, мало что видел в сыне, да и в целом мало что видел вокруг себя. Иногда Сонхо пытался проявлять заботу, но Чонин не замечал этого — ему было гораздо важнее почувствовать, что он сам может управлять своей жизнью, а не быть частью этой жестокой рутины.

Чо Наён, мать Чонина, в отличие от мужа, была более мягкой, но всё равно ограничена рамками своей профессии. Она часто разговаривала с ним по душам, но её слова не проникали глубоко в сердце Чонина. В какой-то момент он вообще перестал их воспринимать, привыкнув к тому, что он один в этом мире. Родители как бы были рядом, но при этом всегда где-то в стороне. Несмотря на это, она не могла не замечать, что её сын постоянно уплывает из-под её контроля, как жидкость, вытекающая из чашки.

Отношения с родителями Ян держал на коротком поводке. Он никогда не попадался в их сети контроля и прекрасно знал, как в нужный момент стать «идеальным» сыном. Но за стенами дома был совсем другой Чонин — парень, который мог уходить из дому ночью, чтобы встретиться с Хёнджином или ещё с кем-то, кто был готов предложить приключение.

В 90-е годы всё вокруг казалось немного более опасным, чем раньше, особенно для тех, кто рос в таких бурных, нестабильных временах. Ян Чонин и его жизнь — яркий пример этой эпохи: когда свобода была на вес золота, а границы дозволенного — размыты и часто искривлены самой реальностью. Быстро забывая о школьных уроках, они вместо этого убегали в подворотни, на заброшенные территории или ещё куда-то, где их не найдёт никто, кроме таких же оторвавшихся ребят, как и они. Ему это нравилось, хоть и в тайне от родителей, которые по-прежнему думали, что их сын — скромный, послушный парень, за которого можно не переживать.

В такие моменты, когда родители не контролировали, а мир вокруг не навязывал свою повседневность, Чонин чувствовал, что он может быть кем угодно. Это не было глупым подростковым бунтом, а скорее ощущением, что он сам выбирает, как жить. Вечно по пути на обочину, где не было ни наставников, ни правильных решений — только выбор самого Чонина.

С бунтом в крови и ощущением свободы Чон привык к жизни, полной импульсивных решений. Он вообще не любил планировать, скорее был готов к любой неожиданности. В эти годы он уже знал, как можно обойти правила, избегать родительских проверок, а главное — как выкрутиться, если вдруг что-то пошло не так. Ему не нравилось сидеть дома или подчиняться чужим ожиданиям, особенно родителям.

В такие моменты у него была цель — вырваться, доказать себе, что он может быть более живым, чем тот мир, в котором был ограничен. Он знал, как можно добраться до мест, которые были вне закона, и найти свои маленькие приключения в этом мире. Время диктовало свои условия — свобода была не просто чем-то желанным, а чуть ли не необходимым.

Хёнджин молчал, его взгляд становился все более туманным. Это не было проявлением слабости — скорее, он просто устал от всего.

— Ладно, ладно, прости, — произнёс он тихо, словно понимая, что это не в его стиле. — Не хотел тебя снова в это втягивать. Ты прав, я снова накосячил.

Чонин замер, удивлённо взглянув на него. Это было неожиданно, особенно учитывая то, как часто Хён избегал извинений. Он почувствовал, как его гнев немного стихает, но недовольство оставалось. Ян вздохнул и тяжело опустил плечи. Тишина нависла между ними. Он тихо выдохнул, почти сдавшись:

— Ты, сука, никогда не изменишься, да? Ты всегда будешь делать все, как тебе хочется, а я буду как дурак спасать тебя, снова и снова. Но я не могу больше так, Джинни. У меня нет сил на твою херню, — Чонин отступил, бросив взгляд на него с огорчённым выражением лица.

Хёнджин коротко кивнул.

— Знаю, знаю, — ответил он, перед тем как уйти. — Прости меня, маленький, я буду стараться, — Хван нежно поцеловал младшего в лоб и ушёл, махнув рукой.

Чонин стоял, продолжая беспокойно следить за другом, чувствуя, как его сердце сжимается от боли, которую тот, кажется, не замечал. Он не знал, что теперь делать. Хоть он и не хотел показывать это, но беспокойство о Хёнджине не отпускало его. Это чувство было настолько знакомым, что он уже давно привык к нему. Он понимал, что не сможет просто так оставить друга, даже если тот продолжает идти по наклонной.

Но и из мыслей его вырвал чей-то истошный крик из глубины школьного двора. Чон прищурился и увидел в беглеце — новенького, а также несколько парней из спортивного корпуса, которые гнались за ним.

Феликс бежал, не разбирая дороги. Шум за спиной становился громче, смех старшеклассников отдался в ушах болезненным эхом. Он нырнул за очередной угол, толкнул дверь с облупившейся краской и захлопнул её за собой. Та со скрипом закрылась, издав противный звук. Феликс тяжело дышал, прижимаясь спиной к холодной стене. Грохот шагов и крики за дверью подвала стихали, но адреналин всё ещё стучал в висках. Он провёл рукой по лицу, стирая пот, и попытался успокоиться.

Темнота подвала пахла сыростью, плесенью и чем-то металлическим. Его глаза лихорадочно искали выход или хоть что-то, чем можно было бы защититься, но вместо этого взгляд упал на фигуру в углу. Парень сидел, развалившись на старом, давно потерявшем цвет кресле. Свет тусклой лампочки под потолком выхватывал его черты — слегка растрёпанные длинные волосы, небрежно зачесанные за ухо, серебряные кольца, поблёскивающие на пальцах, и косуху, потерявшую былую яркость — он выглядел, как бунтарь из 90-х, которого случайно выдернули из старого рок-клуба. Перед ним лежала гитара, струны которой он лениво перебирал пальцами, издавая низкие, резонирующие ноты. Длинные волосы немного растрепались, закрывая часть лица, но это не мешало его пронзительному взгляду.

Гитара замолчала, и парень медленно отложил её в сторону, облокотившись на кресло. Феликс замер. Хёнджин лениво склонился, а губы изогнулись в кривой ухмылке.

— Зря ты это сделал, — грубый голос прорезал тишину.

— Что ты имеешь ввиду? — Феликс настороженно посмотрел в его сторону, склонив голову.

— Дверь зря так захлопнул, говорю, — холодно бросил Хван, не отрываясь от гитары. — Мы теперь хер выберемся отсюда. Замок снова заклинило, ты не разве не услышал?

Ликс огляделся и подошёл к выходу, резко дёрнув за дверную ручку, но та не поддалась толчку.

— Какого… И что теперь делать?

— Ну, ты можешь попросить помощи у кучки тупых качков, которые гнались за тобой, но вряд ли ты этого хочешь, — Хён усмехнулся, отложив гитару в сторону.

Феликс устало вздохнул, усевшись на холодный бетон. По сравнению с прошлым разом он смог внимательнее осмотреть помещение. Подвал был весь в каких-то старых плакатах и записях. На стенах висели постеры рок-групп — больше мракобесные, чем популярные, они выглядели как остатки давно прошедших дней, как элементы чего-то, что уже не существует, но тем не менее продолжает неумолимо тянуть свои нити. Все эти вещи создавали ощущение, что это место было чьим-то личным убежищем, закрытым от всего мира. Казалось, что здесь время остановилось, и этот подвал стал каким-то призраком прошлого.

Феликс потёр виски и посмотрел на Хёнджина, который теперь задумчиво наблюдал за ним, чуть прищурив глаза. Хван выглядел так, словно ему это всё наскучило ещё до того, как началось. Его пальцы всё так же лениво поглаживали струны гитары, извлекая из них тихий, едва уловимый звон.

Феликс потёр шею, чувствуя, как напряжение нарастает. Он опустил взгляд на свои грязные кеды, а затем снова поднял его на парня. Почему-то казалось, что тот вот-вот что-то скажет. Но вместо этого Хёнджин просто склонил голову набок, с небрежной ухмылкой, словно изучая Феликса как очередную странную находку в своём убежище.

— Ты выглядишь знакомо, — протянул Хёнджин, опираясь локтями на колени. Его голос был низким и ленивым, как у человека, которому всё вокруг кажется бессмысленным. — Ты со мной в одном классе учишься, да?

Феликс замер, встретившись взглядом с Хваном. В этих тёмных глазах читалась смесь скуки и скрытого интереса, будто он пытался вспомнить давно забытое имя. Ликс нервно потёр затылок, приглаживая свои каштановые волосы, которые всегда лежали как-то неаккуратно, создавая впечатление, что он только что вылез из постели.

— Да, — тихо ответил то, поникнув.

Дверь с облупившейся краской выглядела будто запечатанная намертво. Ручка болталась, словно издеваясь над его попытками выбраться. Шаги за дверью стихли, но тишина была обманчивой, как будто что-то или кто-то всё ещё поджидало его за стенами этого заброшенного подвала. Феликс сглотнул, пытаясь подавить неприятное чувство, которое скручивало живот.

Напряжение вокруг стало почти ощутимым, пока Феликс не сделал резкий шаг назад, встав. Он снова посмотрел на дверь, потом на Хёнджина, который подошёл к журнальному столику. Сам того не замечая, он задержал взгляд на однокласснике больше положенного.

Хван стоял у стены, словно герой какого-то потерянного кадра. Проколотая бровь блестела в свете тусклой лампы, отражая едва уловимый отблеск, который казался более ярким, чем вся эта мрачная комната. Весь его облик — от прищуренного взгляда до небрежно заправленных рукавов — воплощал свободу. Настоящую, необузданную, дерзкую свободу, ту самую, о которой Феликс мог только мечтать.

Феликс не мог оторвать от него взгляда. Всё, что он чувствовал, смешалось в какой-то вихрь из зависти, восхищения и почти болезненного желания быть таким же. Таким уверенным, таким свободным, таким… настоящим. Он хотел вырваться из своей собственной клетки, построенной из прошлого, из страх.

Но сейчас, стоя в этом сыром подвале, он чувствовал себя маленьким, почти ничтожным, словно весь его мир сузился до одного вопроса: каково это — жить так, как Хван Хёнджин?