ГЛАВА 31. Между небом и землей (1/2)
ГЛАВА 31. Между небом и землей
4 июля 1989 года
Ницца, Мон Борон, вилла «Рыбалка»
— Приведите ослушника! — низкий властный голос Мастера Пуни разнесся по двору виллы, и он с удовлетворением отметил, как двое невольников, стоящих на каменных плитах на коленях, вздрогнули и побледнели. Подручные Мастера ринулись внутрь дома, и вскоре выволокли оттуда третьего — золотоволосого любимчика Рануччи и редкого гостя в «Священном Трибунале».
Парень отчаянно сопротивлялся, мало того — бранил своих мучителей последними словами, что вызвало у Пуни крайнее удивление и интерес. По словам Гульельмо, такого с Самумом не происходило очень давно, по меньшей мере лет шесть. Склонность к бунту была умело подавлена в нем еще в первые месяцы пребывания в агентстве, и тот, кто ломал его, свое дело знал. Самум побывал в руках Пуни только трижды, в качестве наказания за проступки, и даже тогда проявлял смирение и послушание вышколенного сабмиссива.
«Откуда они его забрали таким… разболтанным? За пару сессий я это не исправлю точно… и Гульельмо придется раскошелиться, если он хочет, чтобы я лично обломал этого жеребчика по новой…»
— Сюда его! — Пуни указал подручным на плиту прямо перед собой, и они принудили Самума опуститься перед Мастером на колени и нагнуть голову, как требовал рабский этикет.
Гульельмо вышел во двор вслед за ними. Со сложным выражением лица, он остановился за спинами подручных и неотрывно следил, чтобы они не переусердствовали с его золотым мальчиком.
— Это никуда не годится, дотторе. — Мастер покачал головой и уставился на Рануччи сквозь прорези палаческой маски, наводившей проверенный ужас даже на людей, морально готовых к встрече с ним.
— Вы определенно перепутали что-то в своих пилюлях, дотторе. Дали ослушнику стимулятор вместо успокоительного? Ничем иным я не могу объяснить то, что вижу.
Гульельмо хмуро промолчал, зато белокурый раб вскинул глаза на Мастера — и взгляд его был полон не столько страха, сколько чистой концентрированной ненависти…
«Оооо, да тут бунт… настоящий бунт! И такие перемены настали всего за какой-то месяц… Кто же тебя так разбаловал, дружок? Я у тебя это живо выясню, и, будь уверен, верну от бунтарства к прежней покорности!»
— Огласите перед всеми, за какие нарушения и прегрешения ослушник, по имени Анхель Корсини и по прозванию Самум, будет подвергнут наказанию в «Священном Трибунале»!
— За злостное нарушение правил клуба, за попытку личного звонка клиенту, за ложь куратору, за неповиновение приказам, за грубость и дерзость… — монотонно перечислял Гульельмо, не слишком довольный происходящим, но куда больше обеспокоенный возможными последствиями наказания, чем самими проступками.
— Это тяжкие нарушения, дотторе. По совокупности деяний, именем «Священного Трибунала» я присуждаю этому ослушнику четыре… недели… устрашения! — провозгласил Пуни, в нарочито театральном жесте простирая руку с плетью над головой взбунтовавшегося невольника.
— Негодяй… палач! — выдохнул Анхель и… плюнул под ногу Мастеру, едва не попав на тяжелый армейский ботинок.
На запредельную дерзость Мастер должен был немедленно ответить ударом плети или этого самого ботинка по ребрам зарвавшегося щенка. Увы, Гульельмо едва заметно покачал головой, напоминая Пуни о запрете причинять этому невольнику видимые телесные повреждения. Это существенно осложняло работу, но в то же время давало большой простор для разнообразных экспериментов… время для них придет позже, когда взбрыкнувший жеребчик окажется целиком в его власти. Сейчас же оскорбление Мастеру нельзя было оставить без немедленного и жестокого ответа.
— Я вижу, кое-кто совсем распустился… и кое о чем позабыл… — Пуни обошел парня и подручных и приблизился к коленопреклоненным товарищам Самума. Относительно этих двоих Гульельмо никаких специальных распоряжений не давал и запретов не накладывал.
У одного из них, Роланда, тоже белокурого и светлокожего юноши, левая рука была уложена в лангетку. Едва Мастер приблизился к нему, парень упал лицом вниз, и дыхание его, став частым и нервным, как у затравленного зверя, подняло в воздух горячую белую пыль.
— Поверните Самума. Пусть видит, кто заплатит за его глупую выходку. — Пуни дождался исполнения приказания и, убедившись в том, что Самума крепко держат за волосы и не дают опустить взгляд, резко прошелся плетью по голой спине раба. Тот вскрикнул, дернулся и сильнее вжался лицом и руками в плиты. Тяжелая плеть немедленно взвилась снова и с силой опустилась на плечи второго парня — Ивана, который только и успел, что вскинуть руки и прикрыть голову. На гладкой коже обоих невольников мгновенно вспухли багровые полосы.
Гульельмо со свистом выдохнул и нервно переступил с ноги на ногу, но вмешиваться в процесс воспитания не стал.
Мастер взглянул на Самума:
— Хочешь еще что-то сказать или сделать? Давай же. Они оба немедленно и с готовностью расплатятся за тебя. Так ведь, мальчики?
— Да, Мастер… — не смея поднять голов, в один голос ответили оба юноши.
— Когда-нибудь вы сполна ответите за все, что творите… — с трудом выговорил Анхель, все с той же глухой ненавистью и бессильной злостью, клокотавшей в горле и сочившейся из глаз горькой солью.
Ответ раба был далек от того, чего добивался Пуни. Он сердито взглянул на Гульельмо, связавшего ему руки своим запретом на болезненное и эффективное физическое воздействие. Оставалось использовать словесные угрозы:
— Придется мне получше напомнить тебе, что происходит с теми, кто окончательно выходит из повиновения. — он приблизился к Самуму, взял его жесткими пальцами за горло, склонился к уху, и тихо, почти нежно пообещал:
— Если сейчас не проявишь покорность, то последнее, что увидишь в своей жизни, будет моя специальная киностудия… (1) а последнее, что почувствуешь — гаротту (2), медленно сдавливающую эту прекрасную шею… Ты меня понял?
— Да… мастер… — и по тому, как дрогнуло тело под его руками, Пуни понял, что угроза достигла цели. Надо было побыстрее увозить парня, пока сохранялся достигнутый эффект.
Мастер толкнул бунтаря обратно в руки помощников, и коротко скомандовал:
— В машину его!
****
Ночь с 3 на 4 июля 1989 года
Валлорис, вилла Руди Колонны
Колонна стоял на деревянном настиле у бассейна и смотрел на розы, светлеющие в густой черноте летней ночи. Помост под ними был усыпан облетевшими лепестками, которые напоминали белые перья, выпавшие из крыльев ангела. В детстве няня, когда хотела пристыдить расшалившегося Руди, так и говорила, указывая на лепестки:
«Смотри, это твой ангел плачет, вот как сильно ты его огорчаешь!»
— Анхель… мой ангел… прости меня… я ошибся… мне нельзя было соглашаться… и пусть бы ты счел меня тираном, но я должен был запереть тебя дома и никуда не отпускать от себя! — Руди сорвал с куста облетающий бутон и глубоко вдохнул: аромат розовых лепестков казался тонким и сладким, но это не был запах Анхеля, одновременно волнующий и родной…
«Хабиби… не казни себя… это я во всем виноват… мне нужно было послушаться тебя, вспомнить, что ты — мой единственный господин, и не нарушать твоей воли…» — отозвался из темноты печальный шепот джинна, еле уловимый в шорохе листьев и неумолчном пении цикад…
Чья-то рука мягко дотронулась до его плеча. Руди обернулся в безумной надежде — но увидел Пепе, старину Пепе, надежного друга, имевшего всего один недостаток: он не был Анхелем.
— Что тебе надо?
— Это не мне надо, а тебе! На-ка, взбодрись еще… — Пепе протянул ему заботливо скрученную папироску и добавил еще более заботливым тоном доброй мамочки:
— Мясо готово. Пойдем пожрем!
Со стороны патио и правда доносился аппетитный запах правильно зажаренных стейков и бараньего жиго.
— Да. Пойдем. — впервые с вечера воскресенья у Руди появился хоть какой-то интерес к еде, подогретый предыдущей скруткой марихуаны.
С момента расставания с Анхелем он ел непривычно мало и неохотно. Все, что попадало ему в рот, на вкус было не лучше картона. Последний раз он что-то закинул в себя под нажимом Бетты, несколько часов назад, после того, как показал детективу Лорану фото Анхеля из «карточки грума», дал номер медицинской страховки, вписанный в контракт, и повторил указания, где следует начать и когда закончить поиски:
— Обыщите все частные, а если понадобится, то и муниципальные клиники — от Ниццы до Монако! Ищите его след везде — и по лабораториям, и по индивидуальным врачам-практикам, даже по домам престарелых! Ищите везде, где есть медперсонал и подходящее для всяких там исследований оборудование! Не считайтесь ни с какими расходами, деньги — это вообще не ваша забота, просто выписывайте чеки, если не хватит наличных…
Детектив был опытным человеком и без возражений слушал, как его учат работать, и только под конец вдохновенной речи Руди спокойно подытожил:
— Будьте уверены, синьор Колонна, если даже молодого человека посадили в субмарину и спрятали на дне залива Ангелов, я все равно отыщу его…
Едва Лоран отбыл, к вилле стала подтягиваться команда Колонны — проверенные матросы с клубных яхт, пересевшие на байки. Возглавлял «морских пиратов» Пепе на огромном трайке, который только и мог вывозить на себе этого медведя гризли. Как обычно, ни одно их собрание, предшествующее дальней поездке и совместной авантюре, не могло обойтись без кока с «Амадеи», Баламута, и его стейков и жаркого — и то, и другое он готовил в совершенстве.
Правда, на сей раз Руди созвал свой пиратский отряд не для обыкновенных пирушки и загула на побережье, а с целью настоящей разведки боем на территории распоясавшихся работорговцев… Пока Лоран будет искать Анхеля по фешенебельным клиникам Ривьеры, он сам и его пираты займутся розысками по другим направлениям… Приняв всерьез намеки докторишки Рануччи насчет «допущенных нарушений» и возможного «пересмотра условий контракта», и помня, как поступило агентство после смерти Никколо Колонны, Руди не мог исключать, что Самума попытаются по-тихому перепродать другому клиенту. Не менее щедрому, но более лояльному… готовому играть по правилам «Doppia P». Достоверно знать об этом мог только Рануччи, переставший отвечать на телефонные звонки после утреннего разговора в понедельник.
Вот почему парням была поставлена четкая задача: прочесать Ниццу и окрестности вдоль и поперек и обнаружить, где скрывается мерзкий докторишка. Личный допрос этого скользкого гада, если понадобится — с применением разнообразных средств убеждения и устрашения, должен был привести Руди прямо к Анхелю и ускорить перезаключение контракта.
В любом случае Колонна принял решение, что не позволит снова навязать себе чужие правила игры — и не уедет из Ниццы без своего возлюбленного.
****
4 июля 1989 года
Ницца, Мон Борон, вилла «Рыбалка»