ГЛАВА 17. Domus magna, magna cura (1/2)
ГЛАВА 17. Domus magna, magna cura
11 июня 1989 года
Марсель, Ля Корниш, дом семьи Колонна
Аперитив был подан в саду, согласно летним традициям семейства Колонна. Под белоснежным тентом расположились два узких высоких стола, покрытые не менее белоснежной скатертью с золотистым кружевом, на них гостей поджидали подносы с канапе и профитролями, бокалы с коктейлями и запотевшие кувшины с лимонадом и оранжадом.
Донна Мария Долорес, дав последние наставления слуге, призванному разливать и разносить напитки, сменила недовольное выражение лица на любезную улыбку и пошла навстречу старшему сыну и его секретарю. Пипа, маленькая коричневая левретка, всегда и всюду сопровождавшая хозяйку дома, поскакала следом.
— Руди, здравствуй, дорогой! Как хорошо, что ты прибыл первым! Мне как раз нужно с тобой поговорить с глазу на глаз…
— Мама… — Родольфо нежно обнял свою мать, расцеловал ее в обе щеки, принял ответные поцелуи и объятие и, зажмурившись от удовольствия, вдохнул запах обожаемых духов — гиацинт, ирис, лимон и жасмин в свежем облаке тропического бриза.
— Как ты себя чувствуешь, милый? Выглядишь здоровым… и намного лучше, чем при нашей последней встрече… — Мария Долорес, уже заметившая за плечом сына фигуру молодого человека в элегантном летнем костюме, выждала несколько секунд и шепнула:
— Представь мне своего секретаря.
— Благодарение Богу, я и правда чувствую себя намного лучше… — Родольфо улыбнулся. — Не скрою, в том есть заслуга вот этого молодого человека. Анхель, подойди! Моя мать хочет с тобой познакомиться.
Анхель, очень желавший сейчас оказаться за тридевять земель от Марселя (Руди и так пришлось тащить его на семейный обед чуть ли не буксиром), медленно приблизился к женщине, прекрасной, как греческая богиня, и величественной как императрица. Щеки его пылали, но он все же сумел достаточно овладеть собой, чтобы внятно и вежливо приветствовать хозяйку дома и вдову Герцога — и не упасть в обморок, пока Родольфо представлял его:
— Анхель Корсини, мой секретарь и незаменимый помощник в том, над чем я сейчас работаю. Прошу любить и жаловать.
Мария Долорес, с первого взгляда высоко оценившая красоту, манеры, а главное — скромность молодого человека, милостиво улыбнулась и подала Анхелю руку:
— Рада познакомиться… А у нас тут только и разговоров третий день, что о новом секретаре Родольфо! Наконец-то я тебя увидела своими глазами.
Вместо ответа, Анхель склонился над ее рукой и прикоснулся губами к запястью. Холодный блеск бриллиантового кольца показался ему слепящим, как лазерный луч… и он промедлил несколько лишних мгновений, прежде чем выпрямиться.
— Да, это очень красивое кольцо… — улыбнулась Мария Долорес. — И памятное для меня. Мой покойный муж подарил мне его в день рождения первенца. Мне приятно, что ты сумел оценить изящество работы…
— Простите мою неловкость, госпожа… но мне нечего сказать о кольце. Ваша рука настолько совершенна, что не нуждается в искусственных украшениях. Она ослепила меня.
— Боже мой, я давно не слышала такого изысканного комплимента! — маска холодного величия спала с лица вдовы Герцога — оно просияло искренним удовольствием и даже слегка порозовело:
— Родольфо, вот это сюрприз… ты привел в наш дом поэта!
Руди, в сильнейшем смущении наблюдавший эту сцену, не успел ничего сказать в ответ: Пипа, до этого крутившаяся рядом с ним с тихим радостным повизгиванием, подбежала к Анхелю. Вопреки обыкновению, левретка не подняла звонкий лай при виде незнакомца, а потянулась к нему длинным носом, привстала и оперлась тонкими лапками на его ногу.
Колонна свистнул, чтобы отозвать собаку, но лицо Анхеля неожиданно озарилось мальчишеской улыбкой; он склонился к ней, позволил левретке обнюхать свою руку и ласково погладил гладкую треугольную головку.
Хвост Пипы сейчас же превратился в метроном, показывающий высокую степень собачьей приязни.
— Пипа! Ах ты… вертихвостка! — укоризненно и одновременно умиленно проговорил Руди, и собачка, словно устыдившись своего порыва, отбежала к хозяйке и спряталась в складках длинной черной юбки.
— Ты понравился Пипе с первого взгляда, — констатировала Мария Долорес. — Если так пойдет дальше, ты тут всех очаруешь, Анхель… позволь заметить, что тебе очень подходит твое имя.
— Благодарю, госпожа…
— Я не расслышала — твоя фамилия Орсини?
— Нет, госпожа… это было бы слишком злой иронией судьбы… (2) Моя фамилия звучит куда более скромно — Корсини.
Мария Долорес кивнула. Руди впервые выдохнул, поскольку третьего подряд знака одобрения его матери удостаивался далеко не каждый его знакомый, когда-либо ей представленный.
— Я запомню… о, знаешь, Анхель, а ведь я уже видела тебя…
— Вы меня видели, госпожа? — щеки Анхеля утратили алый цвет и стали белее воротника сорочки, а мать Руди хладнокровно подтвердила:
— Да, определенно видела! Правда, издалека, и совсем недолго, но — прости мою откровенность, я уже достаточно стара, чтобы позволить ее себе — твоя необыкновенная внешность врезается в память…
— Мама, наверное, ты ошибаешься! — не выдержал Руди, в этот момент малодушно пожалевший о своем решении привести Анхеля на семейный обед.
— Нет, не ошибаюсь. У меня отличная память на лица… Да-да, это было примерно год назад, в Кап д’Антиб, на нашей вилле… точнее, на вилле мужа. Я заехала неожиданно, на пять минут, и увидела мельком… как ты выходил из бассейна…
Руди, не предполагавший вероятность чего-то подобного, ощутил, как земля уходит из-под ног:
— Мама! Ты путаешь! Этого просто не могло быть, потому что… — он ринулся спасать Анхеля, в попытке отвести от края пропасти, куда тот должен был вот-вот упасть не по своей вине, но мать властно остановила благородный порыв сына:
— Подожди, Родольфо, не сбивай меня! — и все так же приятно улыбаясь, продолжила мягкий допрос секретаря:
— Помню, я потом спросила у мужа, что за молодой человек гостит у него, и он мне сказал, что ты — переводчик, арабист, помогающий ему разбираться с арабскими свитками, для его книги о пиратах Средиземноморья… Это так, Анхель?
— Да, госпожа. Я знаю арабский.
— И свободно говоришь на нем?
— Да, госпожа, говорю и пишу…
— А сколько диалектов ты знаешь, кроме литературного арабского?
— Все три саудовских диалекта — наджди, хиджази и халиджи. И, конечно, знаю ад-дария — магрибский диалект, на котором говорит почти вся Северная Африка.
— Какие поразительные способности, ведь арабский язык такой сложный! — восхитилась вдова Герцога и вздохнула:
— Увы, мой бедный муж нас покинул, и его книга останется незаконченной… Я рада, что ты теперь работаешь на Родольфо, но хорошо знаю своего старшего сына: он не оставит тебе ни минуты свободного времени!
— Мама! Не пугай Анхеля, не делай из меня какого-то… тирана! — возмущение Руди было искренним, а облегчение, которое он испытал, поняв, что мать все-таки не знает об интимной тайне отца — поистине огромным. Просто в своей манере решила устроить Анхелю проверочный тест… и надо сказать, что Самум с блеском прошел его.
— Я как раз хотел сказать, что Анхель обязательно поможет мне закончить ту работу, которой отец занимался на вилле. Это входит в его контракт. Да, входит! — повторил он с нажимом, и выразительно посмотрел на любовника, чтобы тот подыграл ему.
На сей раз Анхель его не разочаровал и подал идеальную реплику:
— Да, госпожа, синьор Родольфо с моей скромной помощью исполняет последнюю волю синьора Никколо.
— Вот! Так и есть! И я очень рад, что Анхель бросил ради меня своего прежнего работодателя…
Мария Долорес подняла четко очерченные брови:
— Это правда, Анхель?
— Правда, госпожа. Прежний работодатель был… очень скучный человек. Работать над книгой о пиратстве и… работорговле на Средиземном море гораздо интереснее, чем переводить бухгалтерские документы.
— Да-да! — горячо подтвердил Руди, очень желавший в этот момент попередушить всех бывших «работодателей» Анхеля вместе с их «бухгалтерией». — Ты ведь знаешь, мама, какое участие принимали в морском разбойничьем промысле арабы и магрибинцы…
— Ох, мои познания в этом вопросе ограничиваются сказками «Тысячи и одной ночи» и фильмами про Анжелику… — усмехнулась Мария Долорес и радостно воскликнула:
— А вот и Сонья с донной Катариной!
Руди обернулся, но тут мимо него пушечным ядром с оглушительным визгом пронеслась Пипа, и, прежде чем дамы, появившиеся в саду, успели опомниться или что-нибудь сказать, левретка совершила прыжок на руки сразу к обеим и, заливаясь попеременно то лаем, то визгом, принялась облизывать их улыбающиеся лица.
«Из огня да в полымя…» — подумал Родольфо, пока спешил навстречу своей невесте и ее дуэнье, чтобы избавить их от бурной собачьей экспрессии. Если Сонья радостно смеялась и тискала Пипу, то донна Катарина определенно ждала избавителя от этой напасти в лице жениха своей подопечной.
— Ах, Пипа, проказница! — сохраняя олимпийское спокойствие, покачала головой Мария Долорес и повернула голову в сторону Анхеля, оставшегося рядом с ней по правилам галантности:
— Она не всегда так себя ведет… но просто обожает невесту Родольфо и ее тетушку.
— Ваша Пипа — очаровательная проказница… — Анхель с трудом нашел наиболее подходящий ответ, чувствуя себя Ганимедом, насильно вознесенным на Олимп. Он словно стоял навытяжку перед самой богиней Герой, что едва не уличила своего супруга Юпитера в похищении красивого пастушка. Испытания только начинались…
****
Обед в доме Колонна подходил к концу — состоялась последняя перемена блюд. Оставалось подать только десерт и шампанское, снятое со льда, а потом кофе.
Диего в который раз обратился к святой Рите, чтобы гости побыстрее справились с горячим. Тогда он сам вышел бы в зал и своими глазами убедился в том, о чем болтали лакеи. Проклятый ягодный Семифредо (3) требовал слишком много внимания перед подачей, иначе ему уже удалось бы подсмотреть, что за камарканского жеребчика (4) притащил на семейный обед этот телок Руди. Цыганские крови Диего в очередной раз вскипели страшным возмущением от проделок наследного принца, по праву первородства получившего вожделенную корону лет на двадцать раньше срока.
«Почему тебе, чертов ты баловень, все сходит с рук? Теперь ты сам можешь открыто притащить очередного любовника в дом своей матери, в то время, как мне приходится прятаться под этим проклятым колпаком, словно я все еще шут или вор!» — гнев на несправедливость судьбы, что преследовала его уже который год подряд, отравлял горечью сладкий сливочный крем. Таков был привкус реальности, с которой он никак не желал смириться.
Еще ему страшно хотелось хотя бы ненадолго избавиться от длинного фартука и поварского колпака и прогуляться по саду, тонущему в вечерней прохладе. Посмотреть на закат и выкурить парочку сигарет в той самой дальней беседке, прежде чем все гости разъедутся — и настанет пора браться за легкий ужин для Императрицы и Бабушки.
Задумавшись, Диего пропустил момент, когда на кухню заглянул мажордом и поторопил:
— Быстрее, быстрее, господа ждут сладкое! Диего, встряхни свою команду, что они как сонные мухи!
— Слышали? Шевелитесь! Раскладывайте сыр и фрукты! Используйте вот этот десертный сервиз, а не розовый!
Следом притащились оба лакея, наконец-то собравшие последнюю партию опустевших тарелок. Один из них, ставя поднос на стол рядом с мойкой, пожаловался:
— Ох, ну и денек сегодня! Лето едва началось, а жара, как будто в июле…
— Да, жарко, вот все с ума и посходили! — поддержала бездельника тётушка Мариэтта, вдова Паоло, прежнего повара. Она много лет носила неудобоваримый титул «главной кухарки», но на деле исполняла обязанности су-шефа при Диего — довольно бестолкового су-шефа, говоря по правде.
Из своего ресторана Вито давно бы ее уволил, но прогнать с родительской кухни, разумеется, не мог… вот Диего и приходилось с ней цацкаться, на нее и прикрикнуть лишний раз было нельзя.
— Во всех будто бес вселился, что у нас, что за границами… — продолжала развивать тему Мариэтта, вместо того, чтобы украшать ягодами торт. — Мало того, что наш бедный патрон Богу душу отдал внезапно… Так еще и в Китае людей танками подавили, у русских газопровод взорвался вместе с поездом, а теперь еще этого… иранского… (5)
— Хомейни? — хмуро уточнил шеф-повар. Он почти не интересовался внешней политикой, но пропустить постоянную болтовню по телевизору и радио о трагических событиях на площади Тянь-ань-Мынь или смерти и похоронах аятоллы, не прекращавшуюся всю неделю, было попросту невозможно.