Часть 18 (1/2)

Холодно. Темно. Страшно.

Всего несколько часов назад жертве было холодно, темно, страшно. Страшно умирать.

Сейчас же жертва больше не кричит, не хрипит, не вырывается. Наконец смиряется — остывают, затухают ее последние отчаянные жалкие потуги с не менее отчаянными мыслями: остановить, отрезвить. Спасти.

Спастись.

Глупая-глупая жертва. До последнего ведь верила, что монстр не зайдет дальше, монстр пощадит.

Монстр не смог. Не захотел. Им ведь хорошо вместе? Жертве очень хорошо — монстр был нежен с ней до последнего. До последнего ее вздоха.

Теперь монстр хочет, чтобы им было хорошо вместе всегда. Жертва тоже хочет — монстра не обманешь: от нее больше совсем не пахнет страхом.

В груди монстра разливается что-то теплое, тянущее — он снова ловит на себе стеклянный взгляд. Любимый его взгляд. Монстра это возбуждает, монстра это только сильнее заводит. Он знает: жертва совсем не будет против, если он сейчас возьмет ее — в девятый раз. Она больше никогда не будет против.

Монстр наваливается на застывшее тело, не скрывая безумного оскала — наконец-то Ей не больно. Ей больше никогда не будет больно.

Монстр берет ее снова. Тело жертвы — безобразное месиво из кожи и костей — сладко хлюпает в натекшей луже ее же крови. Хорошо. Ему наконец-то хорошо. Телу жертвы тоже наконец-то хорошо.

Тело жертвы уже остыло. Еще вчера. Монстру все равно. Монстр все не мог насытиться.

Монстр все продолжал вколачиваться в холодное, теперь уже совсем податливое тело, все не получая долгожданной разрядки. Монстру хотелось большего.

Хотелось продолжения. Но уже не с Ней. С новой жертвой.

В последний раз он кидает взгляд на недвижное скрюченное тело. В последний раз вдыхает сладковатый трупный запах. Будь он человеком, его давно бы уже вывернуло. Но монстр ничего не чувствует. Просто уходит, оставляя жертву новым трапезникам — жирным назойливым мухам.

Больше монстра здесь ничего не держит.

Больше его ничего не удержит.

***

У Аказы были свои кошмары. Тоже реалистичные. Тоже непрекращающиеся. Кошмары, в которых он мог смотреть на себя со стороны не отрываясь. Аказа не хотел становиться Этим.

Это слишком уродливо, Это слишком безумно. Ничтожно. Отвратительно. Жалко. Аказа ненавидел уродливых безумцев — от одного вида Доумы его нутро уже не один десяток лет сжималось в клокочущем непринятии, отвращении. Он не хотел уподобляться ему, становиться таким же, как он.

Аказа сильнее, Аказа разумнее.

Был когда-то.

Сейчас Аказа чувствовал себя полным разбитым ничтожеством. Неизлечимо больным. Безнадежно зависимым.

Аказа все больше и больше задумывался над тем, что забрать Мей от Доумы было ошибкой. Очень тупой ошибкой. Она должна была умереть, покинуть наконец этот мир, как она того и хотела. А он не должен был идти на поводу у… себя же?

Аказа злился. Он поддался эмоциям. Сначала унизился перед убогим Доумой, а сейчас продолжал унижаться перед убогой живучей девчонкой.

Какого черта он вообще творил?

Аказа не понимал, что с ним происходило. Прошел уже месяц, а он все не мог понять. Его тело слишком долго будто разрывало изнутри — разрывало животное желание. Аказа слишком долго не хотел уподобляться тупым безумным звериным отродьям — не хотел уподобляться Доуме.

Нет, он не такой. Единственное, что их сближало — кровь Господина и демоническая сущность. Больше ничего.

Так думал Аказа, пока окончательно не помешался. Его влечение затмевало рассудок, топило в новом чувстве — похоти — любые отрезвляющие мысли.

Аказа запутался. Забылся. Причем, забылся настолько, что все его мысли теперь витали вокруг одной-единственной девчонки. Грязные мысли.

Аказа не знал, чего ждать дальше. На этот раз все обошлось, все получилось: Мей отдалась ему, смогла довериться. Он смог взять ее и не убить. А ведь казалось, они оба были безнадежны.

При мысли о Мей, об их недавней близости внутри Аказы теперь разливалось приятное облегчение. Теперь его не мучило желание, теперь он мог трезво мыслить.

И все же все его мысли все еще крутились вокруг Мей.

Мей, Мей, Мей.

Теперь Аказа точно был уверен, что именно она могла помочь ему исцелиться и наконец привести разум в порядок, избавить его от душащих противоречий. Она понимала его лучше, чем он сам. Вместе с ней он смог сломать свой первый барьер. Именно рядом с ней в его сознании происходило что-то странное — что-то ломалось. Нет, даже не так — ему наконец что-то приоткрывалось. Вместе с Мей он определенно сможет зайти дальше. Аказа снова хотел услышать тот самый, свой собственный голос, который откликался в нем в последний раз, когда он в последний раз пришел к Доуме — пришел за Мей. Аказе казалось, что этот голос помимо нравоучений и взывания к давно забытому противному чувству вины мог сказать ему что-то еще.

Мог напомнить что-то еще. О его прошлом, которое все никак не хотело возвращаться к нему. Когда Мей спрашивала его о нем, о его человеческой жизни, в Аказе просыпалось раздражение, подпитываемое каким-то отвратительным чувством слепой тупой беспомощности. Он не мог вспомнить. Совершенно ни черта не мог вспомнить. Ему не подчинялся собственный разум — ну что за ничтожество?

И Мей, сама того не ведая, изо дня в день продолжала своими разговорами и аккуратными расспросами укреплять в нем мысль о собственном бессилии. Даже Доума помнил о своем прошлом. А Аказа… А сознание Аказы оставалось таким же заплывшим, как и сознание любого слабейшего низшего демона. Единственное, что отличало его от новообращенных жалких подобий демонов, так это контроль.

Контроль, которого он в скором времени тоже мог лишиться. Слабовольное ничтожество.

Но Аказа не долго копался в себе — знал уже, что это было бесполезно. Теперь Аказа хотел понять хотя бы девчонку, вокруг которой крутилась вся его жизнь последние месяцы. Хотел понять ту, что смогла пересилить себя и спасти их обоих.

Прошло несколько дней после их произошедшей близости. Аказа все не мог прийти в себя. Ему все еще это казалось чем-то ирреальным. Это все игра. Игра его больного опьяневшего от похоти сознания.

Нет. Мей действительно это сделала. И Аказа хорошо понимал, почему: она переступила через себя ради себя, ради него. Единственное, чего Аказа не понимал: как ей это удалось. Как она на это решилась. Откуда нашла в себе силы?

Аказа ведь помнил: после Доумы любые касания, даже самые осторожные, были для нее подобием пытки — она вздрагивала, тряслась, в каждом ее затравленном взгляде читался животный страх. Аказе с первого дня ее пробуждения въелся под кожу этот мерзкий липкий страх. Она боялась его. Боялась, что Это может повториться.

Ей было больно, страшно смотреть на него.

И Аказа не мог ничего с этим поделать.

Тогда как… Как она решилась переступить через себя? Где она нашла силы? Может, Аказа чего-то не знал?

Может, она была не так слаба, как ему казалось? Ведь насчет себя он же тоже ошибался.

Аказа хотел понять если не себя, то хотя бы ее — Мей. Понять, откуда она вообще черпала силы — чтобы не сорваться, не сдаться. Чтобы подпустить монстра к себе как можно ближе. Теперь Аказа сам наконец загорелся желанием слушать и задавать вопросы. Мей обязательно найдет, что сказать. Мей все объяснит.

Когда очнется.

***

Мей приходилось выхаживать уже после второй близости с ним. Аказа явно делал что-то не так. Следующие два дня у девушки не сбивался жар, пару раз она даже снова впадала в забытье. Аказа подобного совсем не ожидал.

Дерьмо.

В какой-то момент ему вообще подумалось, что она вот-вот откинется. Из-за него. Он все-таки должен был сдержаться. Он не должен был идти на поводу своего помешательства и доверяться этой совсем отчаявшейся отбитой.

Не должен был…

Нет, бред. Аказа сейчас ясно понимал, что тогда переоценивал себя, до последнего упрямо думая, что он сам сможет затушить в себе это необъяснимое, выжигающее остатки рассудка желание. Сам он со всем справится. Ну-ну.

Сейчас благодаря Мей, находясь в ясном рассудке, он мог совершенно точно осознавать и признавать, что еще пару дней назад он был полным идиотом — чуть не подвел их обоих к точке невозврата.

Аказа смотрел на бессознательное обессилившее девичье тело, бьющееся уже третий день в бреду, и понимал: она мучилась из-за него. В который уже раз.

Это не должно было повториться.

Мей очнулась со звенящей болью в голове. Тело совсем не слушалось. Мей чувствовала, как снова и снова ее пробивал мелкий озноб, и все не могла пошевелиться. Мей хотелось пролежать так минимум суток десять — чтобы ее никто больше не трогал, чтобы на нее никто больше даже не смотрел.

Но Аказа снова и снова продолжал напоминать о себе своим присутствием. Он оставлять ее явно не собирался. Особенно после всего, что произошло. Наверняка он ждал, когда она снова придет в себя, чтобы…

Чтобы продолжить, чтобы снова повторить.

Он ведь только из-за этого опять с ней возился, верно? Мей почувствовала, как к горлу подобралась тошнота. Ей нужно было встать, помыться. Или хотя бы прийти в себя.

За все время, пока она лежала в сознании, она так и не смогла посмотреть Аказе в глаза. И не потому, что ей было стыдно за произошедшее между ними, нет. Мей было страшно взглянуть Аказе в глаза и снова увидеть там звериное влечение. Мей была не готова повторить.

Нет. Она и так переоценила свои силы. Аказа должен был услышать ее хотя бы сейчас. Оставить ее в покое.

И Аказа услышал ее. В кой-то веки.

— Надеюсь, вам стало легче, — безэмоционально наконец произнесла она, уцепившись взглядом за новую, ранее не замеченную трещину в потолке. — Я рада, что вы не сорвались. И я тоже не сорвалась.

Аказа нахмурился. Ему совсем не нравился этот пустой безжизненный тон, которым пыталась снова с ним заговорить эта живучая девчонка.

— Рада? Не похоже, — в тон девушке безразлично кинул Аказа. — Опять думаешь, как попасть на тот свет вне очереди?

Мей молчала. На этот чисто риторический вопрос не было смысла и отвечать. Хотя бы это Аказа понимал — и на том спасибо.

— Ты была права.

Мей никак не отреагировала: и тени вопроса, интереса не скользнуло на ее вытянутом лице. Только и без того острые черты лица обострились.

— Это какое-то дерьмо, Мей.

Мей совсем не удивилась услышанному. Она лишь мысленно согласилась с этим и в очередной раз поморщилась от вновь вспыхнувшей боли где-то внизу живота. Наверное, стоило сейчас расспросить его о том, как он пришел к такому интересному мутному выводу, но у Мей пока не было никаких сил снова копаться в потоке мыслей Аказы: она и так уже догадывалась, что наткнется она там на очередную стену из противоречий и новых вопросов.

— Еще скажите, что вы не хотели этого.

Последовавший ответ Аказы заставил внутри все похолодеть.

— Хотел. И сейчас хочу.