Часть 26 (1/2)
48За свою долгую карьеру, сначала под куполом цирка, а затем в качестве иллюзиониста, Гирша привык к покорности. Даже не так, покорность стала чем-то само собой разумеющимся, все равно что платить взносы в профсоюз. Тери со временем и вовсе научилась понимать его без слов. Тем более что его слово было непререкаемым.
Когда Саша не пришел за условленные полчаса до репетиции, Гирша нервно хрустел колодой карт и курил. Но вот уже наступила репетиция, а его все нет! Гиршу начало слегка потряхивать.
— Дожили, я, глубокий старик, и в жару, и в бурю на рабочем месте, — завел старую шарманку Стручковский. — Мою трудовую — хоть под стекло и в музее выставлять, ни одного прогула. А этот? Вот молодежь пошла!
Гирша хотел было сказать Стручковскому, что его мнение не важнее мнения Гузи, да вовремя спохватился: такими темпами он и вовсе останется без коллектива. Попытался выведать что-то у Нади — куда там.
— Я ему не бабушка, чтоб он передо мной отчитывался. Будто мне больше всех надо, — бросила она через плечо. Скверно играет. Еще как надо!
Гирша отправился к ближайшему таксофону и набрал сохранившийся в записной книжке телефон.
«Если с тобой что-нибудь случилось, откручу башку!»
Маргарита Андреевна взяла трубку с первого раза. Голос у нее был генеральский, но по его тону казалось, что у этого генерала там по меньшей мере Ватерлоо. Спустя самое большее полчаса Гирша, еле переводя дух, обивал порог ее квартиры. Ему открыли, едва он начал стучать.
— Милости просим, — не дав Гирше толком представиться, Сашина бабушка пригласила его пройти вдоль по коридору. — Клёпа, тапки!
К ногам Гирши подскочила упитанная такса с парой тапочек в зубах.
«Хорошая дрессура!» — Гирша погладил таксу по твердой макушке, и та залупила его жестким хвостом по ногам. На этом гостеприимство Маргариты Андреевны кончилось. Ей было явно не до гостей. Окинув Гиршу беглым взглядом, она нырнула в недра комнатки, откуда послышался скрип отодвигаемых ящиков и шелест бумаг.
— Маргарита Андреевна, вам помочь?
— Спасибо, сами с усами, — Маргарита Андреевна проковыляла из комнаты к комоду в коридоре. О комод шмякнулось увесистое дело, перевязанное тесемкой — аккурат досье Бендера на Корейку. Поиски явно стоили ей больших трудов: лицо так и лоснилось от испарины, на щеках горел нездоровый румянец. Гирша вовремя догадался подставить ей стул: она тут же плюхнулась на него, обмахивая дряблую шею подвернувшимся буклетом.
— Значит, вон вы какой, Фельдман Гирша Натанович, — Один стакан воды, и она оживилась. — Саша о вас мне все уши прожужжал! Давно, признаться, хотела с вами повидаться. Жаль, что в таких обстоятельствах.
— Что, все плохо? — Гирша старался не подавать вида, но чувствовал не до конца ясную вину в произошедшем. — Я только расслышал, что с Сашей «приключилась история». Он в больнице? В травме? Не томите!
— Если бы в травме, — с неприкрытой досадой вздохнула Маргарита Андреевна. Слова явно давались ей с трудом. Такса группой поддержки тыкалась носом в ее обмякшую руку. — Саша угодил в несколько другое отделение. В таком на карантине держат по несколько лет, и режим построже постельного. С прошлого вечера, позвонить только сейчас дали.
— В милиции? Почему в милиции?! — Вот уже и Гирше стало невыносимо жарко. Что такого мог вытворить Саша? Его добрый, воспитанный, благопристойный Саша! Наверняка какая-то ошибка. Или… попался, когда левак брал? — Хулиганка?
— Ну-у-у-у, можно и так сказать, — сконфуженно пробормотала Маргарита Андреевна. — Строго говоря, я вообще не хотела вас в это впутывать. Сейчас полегоньку-потихоньку…
Она поднялась с табурета, опираясь о трость, но пара шагов — и Гирша поспешил на выручку.
— Нет, я вас в таком виде никуда не отпущу!
— В таком случае будете моим оруженосцем! — И Маргарита Андреевна передала Гирше обитый кожзамом табачного цвета несессер. Гирша открыл его. Пять инсулиновых шприцов и несколько ампул датского инсулина «Novo Nordisk». Ничего себе богатство. Когда Гирша околачивался на работе у мамы, о таком даже мечтать не приходилось. Единственный диабетик в поселке — дядя Юра — еще со школы колол отечественный инсулин. Ослеп и умер от гангрены, сорока не стукнуло. Сахар так и не поддался контролю.
— Мой инсулин. Будете меня им покалывать, когда начну ласты склеивать.
— Сколько?
— Восемь единиц. А вы, смотрю, в теме?
— Мама была фельдшером в поселке, — Гирша аккуратно закрыл несессер. — Невольно научишься чему-нибудь, когда твой дом — фельдшерский пункт. Так что рад помочь.
— Погодите радоваться! «Спасибо» по итогу нашей поездки вы вряд ли мне скажете.
Вскоре Гирша понял, почему.
Для начала, они высадились из такси за полквартала от нужного отделения и пошли пешком. Маргарита Андреевна делала по пути небольшие остановки — отдышаться. Но когда они доплелись до откатных ворот, украшенных поверху гирляндой из колючей проволоки, легче не стало. Проходную взяли боем. Дежурный усмотрел в несессере лютую угрозу обитателям отделения и потребовал оставить его на посту охраны. Несессер пришлось отдать, но Гирша, рискуя сам быть задержанным, пронес-таки мимо поста охраны один шприц и ампулу в рукаве.
После первой проходной и внутреннего дворика — новая проходная, уже в само отделение. Невзрачный, с печальными, как фары милицейского уазика, глазами дежурный выслушал их историю и ушел в оперчасть уточнить статус дела. Спустя полчаса объявился с исчерпывающим ответом «проводится доследственная проверка, содержится в КПЗ до выяснения всех обстоятельств».
И то ли радоваться надо, что делу ход не дали, то ли грустить, что не дали только пока.
— Звони главному! И передай, что к нему народный артист… — тут Маргарита Андреевна осеклась и спросила Гиршу, — Вы как, заслуженный?
Гирша кивнул.
— … народный и заслуженный идут. Так и передайте, — велела Маргарита Андреевна и сказала, уже обращаясь к Гирше. — Нужны же эти звания для чего-нибудь.
И Маргарита Андреевна похлопала рукой по пузатой папке, которую Гирша вызвался тащить. Гирша из любопытства развязал тесемки и полистал этот увесистый талмуд. Это был ни много ни мало жизненный путь Саши, разве только подогнанный под шаблон грамот. Тут и грамота лауреата детского музыкального конкурса, грамота райкома ВЛКСМ за образцовое ведение школьной стенгазеты и политпросветительской работы на занятиях. Дальше диплом об окончании ГУЦЭИ — с отличием, комплиментарная характеристика главы Ансамбля песни и пляски, далее — уже цирковая ипостась: благодарственные письма от коллективов заводов, от пациентов санаториев, от детдомовцев — отовсюду, где они бывали с выездными выступлениями. Да-да, выступал Саша не один, но зрители его отмечали за редкую манеру общения с публикой, за импровизацию, за тонкий юмор. Подумать только! Гирша сам когда-то собирал такие: собирал, чтобы вынести на помойку вместе с вещами Тери. Наверное, он уже вырос из того возраста, чтобы дрожать над своими. Другое дело — видеть Сашины успехи и сознавать, что к этим успехам приложена и его рука. Тем яснее становилось ему, как одна серая невзрачная бумажка, будь то протокол задержания или, боже упаси, приговор, может перечеркнуть все блестящее содержимое этой папки.
Наконец дежурный дал понять, что аудиенция состоится.
— При всем уважении к вашему возрасту, предоставьте слово мне, — шепнул Гирша Маргарите Андреевне уже буквально в начальственных дверях. — Вы и без того потрудились на славу.
— Попрошу! Возраст сделал меня слабой телом, но не головой! — Слова Гирши явно ее задели.
Да, папки было достаточно, чтобы выпустить Сашу не то что на волю, а в самый лютый рассадник капитализма, но подполковник милиции, сурового вида служака с головой гладкой, как болван для париков, считал иначе.
Пролистав блестящее досье их «подзащитного», он со вздохом отодвинул папку на край заваленного «текучкой» стола.
— Маргарита Андреевна, я охотно вам верю, что ваш внук прилежный комсомолец и первоклассный артист. Это не отнять. Но помимо этих заслуг вашего внука у меня на столе лежит рапорт лейтенанта Стриженова, согласно которому ваш внук, Гек Александр Павлович, не ранее девяти часов вечера и не позднее десяти находился в сквере Большого театра, где имел встречу с неким Л, находящимся у нас в разработке. После продолжительной беседы ваш внук и Л вместе направились в помещение общественного туалета, где и были задержаны по подозрению в совершении полового сношения… Как мне с этим быть?
Казенное «половое сношение» ударило по голове обухом. Половое сношение? Причем с мужчиной? Саша?
К его удивлению, Маргариту Андреевну волновал другой вопрос:
— Что это за некий Л? — с плохо скрываемым волнением спросила Маргарита Андреевна, — Что за тайны?
— Тайна следствия, Маргарита Андреевна. Держите себя в руках.
Гирша дотронулся до ее сморщенной руки, дескать, «я все улажу сам», и выступил на правах руководителя номера.
Кем-кем, а адвокатом быть Гирше еще не доводилось. Да что там, «разговорником» в номере был не столько он, сколько Тери. Потом Саша. Но он употребил все свое красноречие! Тщательно обходя стороной «половой вопрос», он посвятил подполковника в их с Сашей аттракцион, как бы невзначай проговорился, что они со дня на день пакуют чемоданы и едут в Одессу, а дальше на теплоходе ”Латвия” — в Турецкую республику. Подчеркнул, что Саша — незаменимый член их цирковой семьи, и его, безусловно, необоснованное задержание сорвет гастроли не только ему, Гирше, но и всей труппе Советского союза. И это — в год, объявленный президентом Турецкой республики «Годом советской культуры».
— Подобное было бы в высшей мере некорректно с политической точки зрения! — подытожил он свою речь.
И чего ради? До чего неблагодарная публика! Хоть бы один мускул дрогнул на лице подполковника!
— Это удачно, Гирша Натанович, что вы про политику вспомнили, — наконец сказал подполковник. — Нам из Центра поступают сигналы. Мы на эти сигналы отвечаем. Вот сейчас поступил сигнал усилить борьбу с антисоветским элементом, а конкретнее — с педерастами. Так получилось, что вашему протеже не посчастливилось оказаться рядом с товарищем Л, да еще и на главной городской плешке. Да вы не переживайте! По закону еще сутки Александр «погостит» у нас, и, если подозрения не подтвердятся, поедете вы преспокойно в вашу Турцию.
— Какое у вас завидное гостеприимство: даже отпускать не хотите, — даже сейчас Маргарита Андреевна шутила, но только с какой-то горечью в голосе. Она опрокинула в себя остатки предложенной воды, но это явно не помогало. Она снова вся как-то обмякла, на лбу выступила та самая нездоровая испарина.
— Ой, что-то расклеилась я вся, Кузя, — пролепетала она. — Пришла пора склеивать ласты.
Подполковник стал судорожно накручивать циферблат телефона, но Гиршу это только вывело из себя:
— Вы что, серьезно надеетесь, что у вашего медика чудом завалялся инсулин?!
— И что же мне делать! — подполковник ударил кулаком по столу, отчего телефонный аппарат подскочил и жалобно звякнул.
— Я бы вам сказал, да у вас КПЗ и так забиты, — Гирша, не раздумывая, достал спрятанный в кармане шприц с ампулой.
— Какого… — еле сдержался подполковник.
— Вы же на сигналы отвечаете, — Гирша надел иглу. — Считайте, это мой сигнал вам, — сломал головку ампулы. — Спирта хоть дадите?
Спирт, в отличие от инсулина, у подполковника был. Пятизвездочный, армянский. От полузабытого аромата защекотало ноздри. Но Гирша только обработал руку и отставил бутылку.
— Какой-то проходимец заявляется на режимный объект! — Пальцы немного трясло — с непривычки, но, слава богу, инсулин колется в складку кожи, а не в вену, — …и проносит мимо вашей бдительной охраны шприц и ампулу с непонятным содержимым. Интересное кино, не правда ли? — Гирша выкинул шприц и ампулу в урну рядом и стал на пару с подполковником обмахивать Маргариту Андреевну потрепанными кодексами. — Считайте, вам повезло, что этим проходимцем оказался я. Если мне и придет в голову кого травить, то только себя паленкой. Не за теми гоняетесь. Антисоветчина начинается с бардака.
Подполковник распрямился в спине — а он был на полголовы выше Гирши — и в его ястребиных глазах читалось многое: правда, большей частью, непечатное.
— У-у-ух, ну и представление я закатила, — Маргарита Андреевна крайне вовремя вышла из полуобморочного состояния.
— Напугали вы нас изрядно, — выправился подполковник. — Вы уж нам больше таких смертельных номеров не исполняйте, ладно?
Маргарита Андреевна еще выждала с минуту, потом встала со словами:
— Засиделись мы тут, Гирша Натанович. Пойдем. Не будем человека задерживать.
Гирша забрал бесполезную папку со стола. Уже на ходу прикидывал, какие расценки в ходу у столичных адвокатов, как вдруг его остановили:
— Погодите. Сядьте.
— Мы лучше постоим.
Подполковник с задумчивым видом достал шприц из мусорного ведра и теперь вертел его в одной руке, а другой снова крутил потертый циферблат телефона:
— Ало, оперчасть? У вас числится некий Гек, Александр Павлович. Выпускайте. Да, выпускайте. Что? Нет, этого не выпускать! Гека только выпускать, русским языком сказано, еб… до связи!
Гирше чуть не потребовалось хряпнуть на радостях коньяку, а Маргарите Андреевне — новой порции инсулина.
— Просто отпускаете? Даже без протокола? — на всякий случай переспросил Гирша.
— Считайте, что вам повезло, — передразнил его подполковник. — Гастролируйте на здоровье, чтоб иностранцы там обзавидовались. Н-да… театралу вашему передайте, чтоб берег себя. Сегодня так, а завтра не поймешь, как обернется. А теперь прошу извинить — дела. Бардак надо устранять.
Уже за захлопнувшимися дверьми вновь послышался треск вращающегося циферблата.
— Ало? Дежурный? Ко мне в кабинет. Живо!
49— …интересно, как много потеряла бы мировая музыка, загреми Чайковский за свои любовные вольности в условные «Кресты»?
Это был любимый формат преподавания Лурье. Он очень гордился своими лекциями-дискуссиями. Правда, среди преподавательского состава школы он был одинок в своем мнении. Вопросы, которыми он засыпал учащихся, были либо риторическими, либо граничили с софизмом. Как итог учащиеся покидали уроки с ценным знанием, что слово «шарамыги» обязано появлением пленным солдатам наполеоновской армии, которые по старой памяти на чужбине обращались ко всем «cher amie», а школьный курс оставался для них дремучим лесом. Но это Саша осознал потом, а тогда он слушал Лурье, развесив уши. Человек может нести лютую околесицу, но если он делает это с любовью — его речь скрасит любое времяпрепровождение. Особенно если сутки сидишь на жесткой скамье в удушающей камере два на три...
Поначалу эту конуру с ними делил резидент плешки — та самая Анна Павлова. Но проведенная на сквозняке ночь под аккомпанемент пьяных завываний из соседней камеры надломила приму. Анна Павлова подалась в диссиденты. Горланила: «Произвол! При Брежневе такой херни не было! Я в «Хельсинкскую группу» писать буду!» Бунтаря перевели в другую камеру, и снова наступила тишь да благодать. Поход с конвойным в туалет — уже захватывающее приключение. Кроме серой овсянки-размазни с ломтем хлеба во рту с утра не было ни соринки.
— Да что вы свою старую пластинку включили, Лев Николаевич, — вздохнул Саша, — Слышали. А я не поленился, сходил в библиотеку и почитал письма. Нет там ничего такого.
Лурье посмотрел на него с укоризной, будто Саша не выучил предмет:
— Не побоюсь спросить, ты не первоисточник читал?
— Нет, издание писем.
— Наверняка шестьдесят первого года, Рабинович?
— Ну да… — Саша недоумевал: его что, экзаменуют?
— Понятно.
— Мне — нет.
— Плохой из меня преподаватель, — печально улыбнулся Лурье.
— Почему?
— Таким азам, как источниковедение, не научил. Любое издание — потенциально искаженный источник. Про издание Рабиновича вообще молчу — оно кастрировано напрочь. Жданов, не смотри что сталинец, и то так не лютовал. Но я изданием Жданова не ограничился, раскопал оригиналы писем в библиотеке Салтыкова-Щедрина. Страсти там кипят такие — Шекспир отдыхает. И неразделенная любовь с кучером Ванечкой, и душевные муки при мысли о женитьбе. Много чего. При случае обязательно почитай.
— Думаю, случай этот представится нескоро. — Тень, отбрасываемая оконной решеткой, успела доползти до носка Сашиного кеда. — И вряд ли в тюремной библиотеке будет архив писем Чайковского.
Сашиной руки коснулись. Хорошо, что дежурный по части проявлял мало интереса к их историческим диспутам и ушел покурить. Потому отдергивать руки и отсаживаться Саша не стал. Да и некуда было.
— Все будет хорошо, — Прозвучало наивно, почти как молитва, но теперь, в тяжелую минуту Саше был благодарен и за эти слова. — Это я социальный лишенец, а за тебя вступятся. Не родня, так Фэлл твой.
— Если не станет — я не обижусь. — Саша держался спокойно, но глаз предательски дернулся. — Его достаточно разочаровывали, а тут еще такое. И потом, он иллюзионист, а не волшебник.
Стало совсем паршиво. Саша уже готов был открыться Лурье. Каким бы мерзавцем он ни был, но на тот момент он был единственным, кто мог его выслушать и, что главное, понять.
Вдруг из глубины коридора донеслись шаги. Показался конвойный. Забряцала увесистая связка ключей. Взвизгнули несмазанные петли решетчатой камерной двери.
— Задержанный Гек — на выход!