Часть 16 (1/2)
30На второй год работы в цирке и Саша разжился приметами. Не чужими, а своими, собственными. Например, если всюду в «Арене» — в душевую, в прачечную, даже на кухню — выросли, как валуи<span class="footnote" id="fn_36589179_0"></span> после дождя, очереди из немытых, необстиранных голодных артистов — стало быть окончилась пора отпусков, и цирковые съезжаются в преддверии нового сезона. Да и сам цирк, будто очнувшись после затянувшейся летней фиесты, наполнился людским и звериным гомоном.
Ячейки в авизо больше не пустовали, все было забито под завязку. Вновь залаяли собаки, помчались по манежу кони, подгоняемые хлыстом берейтора. Под куполом забили крыльями яркие, как агитплакаты, попугаи. Даже местного старичка Бибо — огромного бегемота со светло-серой кожей — и то выгоняли из вольера размять тумбы-ноги.
Но одного приезда Саша ждал больше других. Коллектив «Полет Пегаса» «влетел» в Горноуральск, когда до начала сезона оставалось еще более месяца. Можно было сколько угодно хорониться в квартире Фэлла, но от планерки как спрячешься? Никак. Там с Борисом и Славиками и пересеклись. «Место встречи изменить нельзя», не иначе.
— Что-то тебя в гостинице не видно, — Борис ответил костохрустным рукопожатием на Сашино вялое «привет». Вид у него был не сказать, что отдохнувший: расцветавшие подглазины и направленный в никуда взгляд говорили о положенной новоиспеченному семьянину активной ночной жизни.
— Да! Что за дела? Не звонишь, не пишешь. У коменды справки навели, ты даже не вселялся, — Славики, как конвойные, встали по бокам.
— Да я так… — зажатый между Славиками и Борисом, как меж молотом и наковальней, Саша не желал колоться. — Квартирку снял у одного доброго человека.
— Угу, видал? — толкнул Ярик брата в плечо. — Во Москва жирует!
— Квартиру отдельную им подавай! — усмехнулся Славик. — С телефоном поди и с душевой? Слушай, мы зайдем вечерком, а то у нас горячую до Нового года не дадут!
— Отставить шуточки, — Борис подошел к Саше вплотную, и Славики отпрянули в стороны: уступили жертву хищнику побольше? — Завтра в восемь начинаем. С Лазаревичем договорено. Только смотри, на сетке опять не засни.
— Куда там!..
— Утро вечера мудренее! — прежде чем Саша пришел в себя, Борис с присосавшимися к нему Славиками удалились из фойе.
Вопреки пожеланиям Бориса, на следующее утро Саша чувствовал себя Наполеоном. Но не после Аустерлица, а после Ватерлоо. Всю ночь Саше досаждали кошмары. И виной тому была не раскладушка. Едва он смыкал глаза, как в потемках сна его подкарауливал Борис. Он выныривал из темноты, повиснув на ловиторке, Саша что есть мочи тянулся к нему, но тот шаловливо помахивал ладошками и исчезал во мгле. Саша падал, но не на манеж. Это было бы еще ничего. Из душной тьмы теперь выныривал на ловиторке отец и, вцепившись железным хватом, твердил без умолку:
— Вырождение Геков! Отдавал талант, получил халтуру!.. Или ты первый, или ты никто!
— Я не никто, я иллюзионист! — Саша набирал полную грудь воздуха, но голос у него выходил приглушенный, будто он кричал через подушку.
И тут отец, стиснув запястья до боли, выпалил голосом Юрского:
— Командовать парадом буду я! — Из уст отца это прозвучало как угроза.
Когда Саша вернулся к Борису, то снова выкрикнул:
— Я иллюзионист!
Борис вдруг обрел облик таксиста и с усмешкой сказал:
— То гимнаст, то иллюзионист. Совсем запутался парень!
Желая что-то кому-то доказать, Саша попробовал достать карты, но те выпали из рук и запорхали в темноте. Та же судьба ждала фальшивый палец с платочком. И шары Баодинг. И только Саша никуда не падал, а метался между халтурщиком и перфекционистом.
И вдруг Борис его все-таки поймал. Точнее, Борис обернулся Фэллом. Фэлл достал из воздуха карты, фальшивый палец, шары, будто Саша и не терял их никогда. А потом Фэлл протянул руку Саше, и они стали танцевать. Какую-то дикую мешанину диско и выпускного вальса. Как и на выпускном вальсе, Саша отдавил визави ноги, но Фэлл сочувственно кивал и улыбался. И так хорошо стало на душе. От Саши не требовали быть кем-то. С ним просто танцевали. Но, как и всего хорошего, этого Саше показалось мало. Кровь в нем забурлила. Давление росло и опускалось ниже пояса. В ушах придавленно заухал пульс. Эх, была ни была! Привстав на цыпочки, Саша потянулся к губам Фэлла, но, едва Рубикон был пройден, Фэлл отпрянул, растворившись дымом над ареной.
«Сон — слишком дорогое удовольствие, чтобы им делиться» — услышал Саша напоследок и проснулся. Сменившее кошмар, казалось бы, приятное сновидение обернулось еще большим кошмаром.
— Я пришла к тебе с приветом, — пародируя Миронова, слащаво протянул Фэлл, прислонившись к дверному косяку, — Рассказать, что солнце встало, и уже, кх-м, кажется, что-то там затрепетало! [1]
Саша, хрустнув позвоночником и протерев слипшиеся веки, не сразу понял, на что это маэстро так уставился. А потом как понял! Молнией подцепил сползшее на пол одеяло. Поздно, слишком поздно! Сардоническая ухмылка уже плясала на губах Фэлла.
— Ну что зарделся, как красна девица, — примирительно сказал он. — В нашем спартанском укладе и не такое бывает. Давай, боец, чисти морду лица и марш на кухню: завтрак стынет.
Когда Саша таки добрался до кухни, привычная ему овсянка-размазня уже превратилась в склизкое овсяное желе. Надо ли говорить, что овсянка была приговорена отправиться в мусорное ведро — аппетит был убит намертво. Хотя какой аппетит? Стыд жалил щеки. Стыд за то, что застукали, когда все там «трепетало», стыд за сон, который Саша на свою голову запомнил. Нет, это все июльская духота и карательная раскладушка. Конечно. Еще бы поверить в эту дурь!
Разочарование, усталость, тревогу — всю эту гамму чувств Саша вымещал на студенистом шматке каши. Краем глаза Саша следил через открытые двери, как Фэлл в спальне гладил утюгом рубашку, мурлыкая под нос мотивчик из «Золотого теленка». Следил и завидовал. Не Фэллу объясняться перед Борисом, втирая носок ботинка в пол, что ведущий вольтижер уходит из едва устоявшегося номера, да еще и перед самым сезоном. Саша ни разу не замечал за Борисом рукоприкладства, но одного его хмурого, со слегка припухшими бровями и губами лица хватало, чтобы понять: такой миндальничать не станет, сразу даст в глаз. Но помятая физиономия — чепуха по сравнению с отцом. Отец может устроить кошмар и наяву. Сашин экспромт с бегством на втором скором — это же личная пощечина, удар по авторитету. Отец страдал честолюбием и через это заставлял страдать других. А еще отец нажил связи наверху — в самом Главке. Об этом порой пробалтывалась бабушка, да и зарубежные гастроли отец получал с завидной регулярностью. Вместе эти два качества — честолюбие и связи — рождали убийственную комбинацию. Ну, сделают они с Фэллом аттракцион, приедут в Москву показываться — и что тогда? Что мешает отцу похоронить их аттракцион в зародыше? А потом подобрать его, Сашу, успешно ставшего «никем», и привести пристыженного и покорного в свой номер уже насовсем. От этих мыслей по спине забегали мурашки.
А, может, пес с ним? Раз Саша сомневается, то, может, ничего и не менять? Сейчас, покуда он лично не переговорил ни с отцом, ни с Борисом, еще можно откатить все назад.
Тем временем уже из ванной доносились журчание воды, фырканье и мурлыкающий мотивчик. Саша прислушался. «Белеет мой парус, такой одинокий…», без вариантов. «Одинокий», тут не попишешь. Черт-черт-черт-черт! Саша, соберись! Кто ты? Один из «Пегасов» или пони бесхребетный? «Коней на переправе не меняют» — и что ему лошади всё в голову лезут? Так или иначе, они с Фэллом на переправе, и, если Саша его бросит — пойдет Фэлл ко дну. Без сомнения.
Саша одинаково не верил ни в построение коммунизма, ни в Бога. Зато верил в карму, и что ее, карму эту, нужно по возможности держать в чистоте. Пасануть сейчас — изгадить эту карму до конца дней. С другой стороны, на кой ему чистая карма с изгаженной жизнью?.. Готов ли он к запутанной стезе иллюзиониста? Принесет ли она ему счастье, или только ленивый не будет потешаться над его загубленной карьерой?
Саша взглянул на выступающую из-под футболки подкачанную грудь, на налитые бицепсы и не без сожаления подумал, как быстро растеряет годами набираемую форму. Чего ради? Чтобы быть на вторых ролях, ширяться по иллюзионным шкафам да тайком подавать Фэллу фрукты?
Саша ругнулся про себя. Нет, он больше не ассистент. Фэлл явно видит в нем что-то большее, чем красивую ширму. Красивая ширма отвлекала от тайны трюка грудью, затянутый в крохотный блестящий лифчик, и длинными, как у жирафа, ногами. Ни его ноги, ни грудь спроса у Фэлла не сыскали. Брал другим. Так может, они смогут вместе создать что-то новое? То, что Союз еще не видел?..
— Как там раскопки? Успешно? — Фэлл кивнул на застывшую в цемент овсянку и поставил перед Сашей свежезаваренный чай, — Мамонта откопал?
— Одного, — Саша натянул на губы улыбку.
— Шутишь хуже обычного, — Фэлл забрал отвергнутую тарелку и занялся ее содержимым. С аппетитом у иллюзионистов — полный порядок. — Бери, мил друг, газету, и отрабатываем трюк с водой. Только не свежий номер, пожалуйста. Пятый день новости нормально почитать не могу.
— Сегодня дочитаете до объявлений «желаю познакомиться», — вздохнул Саша с чувством приговоренного, — Мне идти надо.
— Не помню, чтобы я тебя отпускал, — Фэлл положил руку на спинку Сашиного стула так, что путь к бегству был отрезан. — Куда же?
— «Полет Пегаса» приехал, — сквозь сжатые челюсти процедил Саша.
— Дай угадаю: ты, конечно, Борису ничего не сказал. Да?
Саша нашел в себе силы только помотать головой. Обещал же Фэллу еще по приезду из Москвы «утрясти вопрос». Помнит ведь, чтоб его!
— А что мы это так сникли? И от бабушки ушел, и от батюшки ушел, от Бориски и подавно уйдешь! Вот это — шутка.
— Уморили, — лишившись тарелки для «раскопок», Саша принялся болтать чаинки в чашке.
Фэлл какое-то время молчал. Только барабанил пальцами по столу одному ему ведомый марш.
— Давай так! — деловым тоном продолжил он. — Отец, Борис — для тебя лишка будет. Так что Бориса я беру на себя.
Саша чуть со стула не упал:
— Правда поговорите?
— Да, — Фэлл пригубил чай.
— А не боитесь?
— Мы, мамонты, знаешь, живучие, — Фэлл откинул налипшие от утреннего умывания кудри со лба. — И потом, я знаю его слабости.
— Только не говорите, что алкоголь! Я себе не прощу!
— Спокойствие! Пятьдесят грамм облегчили бы процесс, но на худой конец обойдемся и трубкой мира. У меня как раз блок Marlboro где-то завалялся.
— Стоп, — Хандра разом покинула Сашу. — Вы меня выкупаете за сигареты?!
— Зато какие! — усмехнулся Фэлл, — Но мы-то знаем, что ты бесценный.
Когда Фэлл ушел договариваться, Саша чувствовал себя Шурой Балагановым, ждущим, когда его умелый Бендер принесет ему блюдечко с голубой каемочкой. Но тем же вечером это ощущение пропало. Во имя магии полегло пять номеров «Правды». Не смотря на стрелки часов, Фэлл не жалел никого: ни «Правду», ни Сашу, ни себя.
31Кошмары больше не донимали Сашу. На них просто не оставалось времени. Ночи были отданы утомительным репетициям. Давняя традиция иллюзионистов: творить магию, когда обыкновенные люди видят десятый сон. Причина тривиальна: чем меньше народу знает, как выполняется фокус, тем лучше. Саша нисколько не возражал. Даже приветствовал. Ночные цирковые бдения исключали риски пересечься с «Полетом Пегаса». Сколько Саша ни допытывался у Фэлла, тот не распространялся о деталях их с Борисом «саммита». Бросил туманное «Высокие Договаривающиеся Стороны в отношении друг друга придерживаются дружелюбного нейтралитета». И все. Тишина. Даже Двоеславие не давало о себе знать. Видать, Борис надавил. И все же Саша предпочитал разминуться с бывшими коллегами. Было бы еще лучше, если бы они разминулись на разные города. Но дотошность Фэлла скорее отдаляла этот момент.
— Нет-нет-нет! Ну кто так делает?! Александр-р-р-р! — в этом «Александр» плескалось столько желчи, что впору топиться. Будто так легко одновременно вытягивать платье сквозь отверстие в стекле и закрывать последнее скрытой педалью в витрине. Проблем добавляло то, что аппарат делался в свое время под Фэлла. Отверстие для руки было вырезано под его рост, потому Саше приходилось вставать на цыпочки и тянуться что есть мочи. Но Саша терпел, сколько мог: и так скажи спасибо, что у Фэлла в гараже завалялся готовый аппарат.
Фэлл, чтобы Саше платили больше ставки ассистента, записал его в полноценные артисты. А с артиста и спрос выше. Гораздо выше. Сначала Саше показалось, что это проще, чем овсянку сварить. Подумаешь! Делаешь вид, что рука проходит сквозь стекло! Не тут-то было! Как и в приготовлении овсянки важны нюансы: молоко убегает, хлопья не доходят, горят, нерадивый повар их пересыпает или, наоборот, жалеет. У Саши не получалось все и сразу.
Их аттракцион должен был открываться комической сценкой, которую Фэлл нарек «умей достать». Кому, Фэллу или Курляндскому, принадлежала идея высмеять дефицит и умельцев этот дефицит «достать» — установить было уже невозможно. После всех правок и подчисток сценарий напоминал поле Бородинской битвы. Но в коллективе дружно была принята легенда, что эта идея — именно Фэлла. И Саша даже начинал этому верить: кому еще взбредет в голову такое?