Бонус. Гора и Небо (2/2)
Он говорит:
— Хэ Тянь. — Набирает воздуха в легкие и, сжав крепче руки, сводит брови к переносице. Он говорит: — Празднуй себя. Празднуй свою сущность.
Обрушивайся лавиной ярости. Карай огнем. Проливай дожди милосердия. Будь игривым бризом и давящей непогодой. Слепяще-ярким, как день, и приглушенно-теплым, как закат. Слепым и черным, как безлунная ночь. Взирающим на мир через мириады звезд многоокой интуицией.
Я буду здесь, если ты упадешь. Я буду рядом и прикрою твой тыл. Я был, есть и буду — и обещаю, что больше никогда не усомнюсь в себе.
Хэ Тянь улыбается — серые, как грозовое небо, его глаза смеются, а Гуань Шань дотрагивается до его лица ободком кольца. Своего кольца. Его.
***</p>
Рыжий врывается в номер бодро, и хорошенько встряхивается на пороге, как мокрый пес с прогулки. Вешает дождевик над сапогами, стягивает со ступней влажные носки и кладет сушиться на батарею. Он видит горящий свет в зале и, расстегивая мокрые штаны на ходу, проходит внутрь президентского люкса.
Хэ Тянь, судя по виду, проснулся совсем недавно. Восседает на кресле у журнального столика и потерянно пялится в планшет. Завтрак с серебряного подноса разложен перед ним в классическом английском стиле.
— Доброе утро, — Рыжий избавляется, наконец, от штанов. — Ты че так рано вскочил? Сейчас только восемь.
— Я? — Хэ Тянь зевает. — Нет, — мотает головой, накрывая ладонью дисплей. — Я встал по будильнику.
Наблюдает за тем, как Шань проходит мимо в ванную, чтобы основательно обсушиться.
— Как прогулялся? — зовет сквозь очередной зевок. Падает лицом о подставленный кулак и часто моргает, шлепает себя по щеке. Подбирает чайную чашку со стола и сюрпает без особого удовольствия. — Твой чай, конечно, лучше, — оповещает он промелькнувший в проеме рыжий шухер.
Гуань Шань возвращается через пять минут, обернутый в махровый халат, и валится на соседнее кресло.
— Прогулялся отпад. Слышал грозу?
— Не, спал как убитый, — Хэ Тянь говорит с набитым ртом, явно не спеша разжевать тост с маслом. — Мне такой сон снился волшебный… никак не могу вспомнить, — он, наконец, проглатывает застрявший во рту ком, и запивает его чаем. — Слушай, ты там был.
— Где? — Рыжий берет тост с тарелки. Смотрит на Хэ Тяня, подмечая чуть побледневшие, но оставшиеся на месте круги под глазами, полопавшиеся сосуды на склерах и общую заторможенность. Кусает хрустящую боковину.
— Во сне.
— А.
Хэ Тянь откидывается на спинку кресла и с нажимом потирает веки. Шумно выдыхает, а затем довольно хмыкает, когда чувствует придавившую бедро тяжесть. Шань усаживается удобнее — откладывает его планшет на стол и обнимает за шею.
— Хэ Тянь, — зовет он негромко, когда Тянь укладывает голову на его груди. — Когда приедут твои?
— В одиннадцать, — он утыкается лицом под ключицей, зарывается в горячую кожу.
— А когда тебе надо быть в городе? — Шань накрывает ладонью его затылок. Массирует.
— Через двенадцать часов у меня встреча, — снова зевает Тянь и обтирает проступившую на ресницах влагу о вздымающуюся грудную клетку под собой. — Перед ней нужно подготовить бумаги, заехать в офис… а что?
— Моя смена начинается в четыре, — задумчиво отвечает Шань. — А твои приедут в одиннадцать.
— Угу…
— Тогда, — Гуань Шань утыкается носом в его макушку, — поспи.
— Не, я не хочу спать, — сопит Хэ Тянь, прижимаясь щекой к упругой грудной мышце, а носом — в мягкий махровый ворот.
— М, — Рыжий поджимает губы и тянется за чашкой с чаем. Отпивает, не переставая массировать затылок другой ладонью.
Через пять минут он то ли в убаюкивающем, то ли в пробуждающем жесте хлопает Тяня по плечу. Тянь резко отмирает, сюрпает слюной, которую успел напустить на голую кожу под собой.
— Да, я… я не сплю, — он возится под Гуань Шанем, трет глаза, пока тот не встает и не берет его за руку. Тянет:
— Пошли.
— Куда пошли?
— Туда.
Хэ Тянь валится на постель, не выпуская руки Рыжего. И не упуская возможности схватить его за промежность. Рыжий ловко уворачивается от гребущей лапищи:
— Чш-чш-чш, — укладывает ее рядом с безвольным телом. Накрывает одеялом. — Вот так, а я здесь посижу, — он падает рядом, хлопая Тяня по заднице. — Давай, будь хорошим мальчиком. Помнишь, что ты обещал мне в ночь перед нашим первым поцелуем? В моей комнате.
— Что буду тебя слушаться, — бурчит Хэ Тянь, зарываясь в одеяло глубже. — Помню…
Шань стаскивает его телефон из сумки и планшет. Бесшумно выходит, когда Хэ Тяня снова вырубает — намертво. Прикрывает дверь в спальню и ретируется в сауну — для профилактики. После оглушающе-ледяного душа попариться и напоить себя травяным сбором с ложкой меда — не блажь, а предосторожность.
Ровно в одиннадцать к «Золотому Замку» подъезжают две машины с тонированными стеклами. Четыре пары начищенных кожаных ботинок выстраиваются перед гладко-мраморной лестницей. Вэнь Мэй набирает босса и не удивляется, когда трубку на том конце берут мгновенно — до первого гудка. Удивляется, когда слышит голос — молодому боссу он не принадлежит.
— Здравствуйте, Вэнь Мэй, — негромко здоровается Гуань Шань. — Вы тоже приехали?
— Да, — она быстро оглядывает стоящих в ряд подчиненных и возвращается взглядом к стремительно плывущим облакам над вершиной здания. Если смотреть дольше десяти секунд — будет казаться, что здание падает.
— Послушайте, планы поменялись, — Гуань Шань на том конце трубки звучит тон-в-тон ей: бесстрастно и твердо. — Вы можете погулять час? А лучше полтора.
Вэнь Мэй молчит. Наконец, она чуть хмурит брови:
— А в чем, собственно, дело?
— Так надо.
Что ж, весьма исчерпывающе. Мэй хмыкает.
— Поняла. Полтора часа.
— Встретимся в «Старбаксе», — Гуань Шань прочищает горло. — Напротив «Замка».
— Хорошо.
— До свидания.
Вэнь Мэй нажимает на «отбой» и, вдохнув поглубже, переводит взгляд на Фэна, Фокси и Хичина. Те, явно впервые заметив признаки растерянности на лице своего маршала, смотрят с нескрываемым любопытством. Мэй бьет телефоном по ладони, сощуривает глаза и чеканит строго:
— У вас есть ровно полтора часа на то, чтобы пострадать херней.
Заметив, что теперь растерялись и подчиненные, она добавляет:
— Что непонятного? Развлекайтесь. Но чтобы ровно в 12:15 были в кофейне, — указывает большим пальцем на логотип русалки за свой спиной.
Хичин, до которого доходит раньше всех, расплывается в широком оскале, вскидывает руки в торжественном:
— Е-е! — и подпрыгивает, прежде чем пустится выполнять прямые должностные указания — страдать херней.