Часть 16 (1/2)

— Ты!

— А говорил, что песня не понравилась, — Дазай посмеялся и раскрыл руки, сделал шаг навстречу. Чуя подошёл к нему и крепко обнял.

— Не было такого.

Наконец-то. Наконец-то он может обнять его, приникнуть щекой к тощей груди, вдохнуть его запах — свежий аромат кондиционера для одежды, дешёвого дезодоранта, напоминающего морской бриз парфюма, и больничного запаха бинтов — почувствовать, как Дазай обнимает в ответ, прижимает к себе, гладит по спине и лохматит волосы. Он может почувствовать его сердцебиение, отчего собственное эхом отдается в ушах. Он может, привстав на носочки и вытянув шею, его поцеловать, и Дазай поцелует его в ответ — вздрогнет, когда Чуя ухватит его за загривок, улыбнётся и выдохнет ему прямо в губы, но послушно наклонится, одновременно с этим перемещая руки с затылка на его шею.

— Ты соскучился? — всё ещё в миллиметрах от лица Чуи, глядя ему прямо в глаза, не убирая рук с его шеи и улыбаясь, прошептал Дазай.

— Не заметно? — Чуя ответил точно так же.

— Просто хочу это услышать.

— Соскучился, Дазай. Я очень по тебе соскучился.

Наполовину счастливо, наполовину будто бы страдальчески Дазай мурлыкнул и уткнулся лицом в рыжую макушку, прижав Чую к себе так крепко, что дыхание спёрло.

— Задушишь! — он несколько раз похлопал его по спине. — Пусти, дурак!

Дазай тихо посмеялся, но Чую всё же отпустил. Правда, тут же взял его за руку: крепко обхватил жилистую ладонь и прижал её к щеке, зажмурился и принялся ластиться, как кот, объевшийся сметаны. Чуя едва сдержался, чтобы не засмеяться над его довольным видом.

— Ты уже закончил с работой? — спросил он спустя полминуты, всё так же не открывая глаз.

— Да, почти. Только прибраться нужно.

— Хорошо. Я подожду тебя в машине.

— Опять такси? — Дазай в ответ только кивнул. — Я хочу пройтись пешком до станции. Голова болит, надо воздухом подышать.

— Тогда отпустить водителя?

— Да, отпускай.

Дазай кивнул, но не сдвинулся с места. Его опущенные ресницы по-прежнему трепетали, с губ не сходила блаженная улыбка, и он вовсе не торопился отпускать руку Чуи — которая, кстати говоря, уже затекла.

— Ну всё, — он потянул запястье на себя. — Пусти. Я всё закончу, и поедем домой.

Дазай со вздохом освободил Чую, со вторым вздохом опустил голову, и с ещё одним вышел из магазина. Гробовщик не стал терять времени: прошёл в мастерскую, наспех закрыл все баночки и тюбики, покидал инструменты в ящик, снял рабочий фартук и открыл окно пошире. В последний раз окинув мастерскую взглядом, он кивнул, отряхнул руки и удалился. Дазай ждал на улице.

— Всё?

— Всё, — Чуя кивнул, протягивая ему руку, и Дазай с готовностью ответил на его жест. Тут же переплёл их пальцы и спрятал обе ладони в бездонный, как всегда пустой карман своего пальто.

— Куда едем? К тебе или ко мне?

— Ко мне, конечно. У тебя там, поди, за полторы недели всё пылью покрылось, да и поесть нечего. А я голодный.

— Резонно, — он улыбнулся, оглаживая тыльную часть его ладони большим пальцем. — А меня покормишь?

— Покормлю. Хотя я к твоему приезду не готов, надо сказать. Ты же через несколько дней должен был вернуться?

— Да, я тоже так думал, — он пожал плечами. — Но последние интервью у меня должны быть с парой очень занятых человечков, поэтому мы договорились пообщаться по телефону. Вот я и решил, что смысла торчать там больше нет, вернулся первым же рейсом. Хотел поскорее увидеть тебя.

От его слов Чуя не смог сдержать улыбки. Пришлось опустить глаза и отвернуться, чтобы скрыть своё счастье и румянец, тепло от которого он тут же почувствовал на щеках.

Погода с возвращением Дазая и вправду улучшилась. Дождь прекратился, казалось, впервые за много дней, и прохладная осенняя сырость больше не пробирала до дрожи. Напротив, укутавшись в пальто и грея руки в карманах, — в одном из которых была и другая рука, — можно было особенно ярко прочувствовать и насладиться уютом. В воде, которая ещё не успела стечь с тротуаров в ливневые канализации, подрагивали жёлтые огоньки и плавали редкие опавшие листья.

Людей на станции, как и всегда к этому часу, было совсем не много. В вагоне они были почти одни — только в другом его конце сидела группа утомившихся подростков. Кажется, они ехали с какого-то концерта или вроде того.

— Я так устал из-за этого перелёта, — сползая вниз по тканевому сиденью, пожаловался Дазай. — В следующий раз буду только заранее билеты покупать, и только бизнес-класс.

— А что не так?

— Место было посередине, что уже неудобно, — оглядевшись, чтобы за ними никто не наблюдал, он закинул длинные ноги на соседние сиденья, а голову положил на колени к Чуе. — А ещё рядом со мной два ребёнка сидели. Один весь полёт плакал, а второй пинал моё кресло. Когда я попросил его этого не делать, он тоже начал плакать. А пинать не прекратил.

Чуя тихо посмеялся, запуская руку в каштановые волосы и осторожно расчёсывая их пальцами. Дазай смотрел на него в упор с полминуты, улыбаясь, но потом не выдержал и устало закрыл глаза.

— Так хорошо с тобой, — он прошептал так тихо, что Чуя подумал, что ему показалось. Но ему не показалось. — Всю жизнь бы так лежал.

— Лежи, лежи, только не засыпай. Нам не так уж далеко ехать.

Дазая, кажется, всё-таки вырубило. Всю дорогу до дома он просопел, лёжа у Чуи на коленях, пока тот гладил его по голове и игрался с волосами, иногда ворочался, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, и довольно мурчал. В такие моменты сильнее прежнего хотелось наклониться, смахнуть чёлку с его лба и легонько поцеловать, провести рукой по мягкой щеке и убрать опавшую ресничку, но Чуя упорно себя сдерживал, потому что такие нежности — это глупо. Совсем не потому, что боялся потревожить свою спящую красавицу. Вовсе нет.

Когда они приехали, Дазай с большим трудом смог разлепить глаза и подняться на ноги. Всю дорогу хмурился, щурился, как ребёнок, которого подняли посреди ночи, и цеплялся за Чую обеими руками. Гробовщик невольно задумался о том, как много в его поведении детского: такого очаровательного, но временами раздражающего — впрочем, не сейчас. Сейчас Чуя не испытывал ровным счётом ни единой негативной эмоции, он чувствовал себя прекрасно. Воссоединение с любимым человеком сию секунду вернуло краски в жизнь, и этот вечер уже не казался таким мрачным. С ним было тепло. С ним не нужно было думать о том, чем занять вечер, чтобы не утонуть в беспокойных заботах о грядущем. С Дазаем не было одиноко, с ним было просто хорошо.

— Надо как-то взбодриться, — зевая, произнёс журналист, когда они заходили в лифт. — Нам ведь предстоит насыщенная ночь, правда?

— Правда, правда, — Чуя цыкнул, закатив глаза.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — улыбнулся Дазай. — Но я сегодня слишком вымотался, поэтому хочу просто полежать с тобой в обнимочку. Как ты на это посмотришь?

— Серьёзно?

— Ну да. Полторы недели ждал, и ещё день подожду, — он наклонился и поцеловал Чую в щёку, когда лифт дёрнулся и остановился. — Сегодня мне не хочется тебя обижать.

— Только сегодня? — он усмехнулся, доставая из кармана ключи и направляясь к двери. Дазай следовал за ним.

— Ага. Специальная акция.

В прихожей пришлось немного потолпиться, но первым раздеться удалось Дазаю. Он тут же прошмыгнул в ванную, совсем не тщательно помыл руки и ускакал на кухню. Когда Чуя составил ему компанию, журналист уже расположился на своём любимом месте, и с довольным видом ожидал ужина. Как у себя дома, вы посмотрите на него!

Вместо того, чтобы озвучить своё замечание, Чуя только тихонько усмехнулся. Всё же было приятно от того, что в его присутствии Дазай чувствовал себя достаточно комфортно, чтобы прекращать красоваться, и вместо этого просто быть собой. Он давно уже не пытался произвести на него впечатление, не строил из себя важного Мистера Журналиста и пожирателя сердец — он позволял себе быть смешным, глупым, слабым и уязвимым. Чуе хотелось думать, что таким его не видел больше никто, и что-то внутри подсказывало, что так оно и было.

Когда он поставил кастрюлю с едой на плиту, кухню сразу наполнил аромат специй. Дазай вдохнул поглубже и сглотнул, кивнув головой, чтобы мультяшно подчеркнуть своё действие.

— А что это так вкусно пахнет?

— Poulet à la chasseur, — он ответил с важным видом. — Курица в охотничьем соусе по рецепту моего отца.

— Чего-о-о? — карие глаза мгновенно округлились. — Чуя говорит по-французски и скрывал это от меня?!

— Не то чтобы говорю, — он скромно улыбнулся, помешивая блюдо деревянной лопаточкой. — Разве я не рассказывал, что мой отец родом из Франции?

— Нет! Рассказывай, я весь внимание!

— Да нечего рассказывать. Он родился и вырос в Меце, потом приехал учиться в Японию, здесь и познакомился с мамой. Сестра хорошо говорит на французском, потому что в детстве он с ней только на нём и общался, а когда я родился, ему самому уже привычнее было изъясняться по-японски, так что я почти ничего не помню. Зато он часто готовил нам свои любимые французские блюда, а книгу рецептов мы нередко использовали и после его смерти.

— А я всё думаю, что-то ты на японца не особо похож. А ты наполовину француз, оказывается…

— Всё равно я больше в маму пошёл.

— А что-нибудь ещё из французской кухни ты умеешь готовить? Круассаны, например?

— Круассаны придумали в Австрии, но да, умею.

— А картошку фри?

— В Бельгии… — Чуя обернулся на Дазая, приподняв одну бровь. — И всё ещё умею. Мне казалось, что ты человек эрудированный, а таких вещей не знаешь.

— Я историей кулинарии не сильно увлекаюсь… я еду только есть люблю, а вот эта вся лирика меня не интересует, — он потёр ладони, когда Чуя достал пару тарелок. — Готово?

— Да, да. Ты умеешь пользоваться европейскими приборами?

— М-м-м, у меня был опыт, но он, скажем так, не совсем удачный.

— Вот учти свои ошибки из прошлого и попытайся ещё раз. Потому что для палочек такая еда не предназначена, замучаешься.

Он поставил перед ним тарелку, положил рядом ложку с вилкой, а чуть подальше палочки — на всякий случай. Приготовил порцию для себя и сел напротив.

— Пахнет потрясающе, но ты не обидишься, если я спрошу, что туда входит?

— С курицей всё понятно, а соус… — Чуя потёр лоб, вспоминая все ингредиенты. — Грибы, лук, чеснок, сливочное масло… немного красного вина, помидоры, ну и зелень всякая: укроп, петрушка, эстрагон.

— Эстрагон? Ты что, решил сделать из меня женщину?

— Эстрагон, а не эстроген, — он усмехнулся, не до конца уверенный в том, пошутил ли Дазай. — Пробуй уже.

— Подожди, а по-французски ты сможешь ингредиенты перечислить?

— По-французски я могу тебя только нахуй послать.

— Эх… а я надеялся хотя бы на поцелуй…

— Ferme ta putain de gueule. S'il vous plaît.

— Ну до чего мелодично звучит французская речь! Сразу такое романтичное настроение задаёт… приятного аппетита!

Чуя готов был начать трапезу, но увидев, как неумело, совершенно неуклюже Дазай обращается с вилкой, он замер и в изумлении уставился на него. Начать журналист решил с проверенных вариантов: для начала, попробовал уложить прибор в руку, как расположил бы в ладони нижнюю палочку: на сгибе между большим и указательным пальцем, оперев о безымянный. Поняв, что это не слишком удобно, и так вилка не держится вообще, перешёл к следующей опции: ухватил её так крепко, как только смог, кончиками среднего и указательного пальцев — так даже получилось набрать немного содержимого тарелки на вилку, но от тяжести она перевернулась и всё упало обратно — хорошо, что не на пол. От своих тщетных попыток журналист начинал раздражаться: хмурил брови, по-детски дул губы. Ловкости это ему не прибавляло.

Он бы вечно мог наблюдать за тем, как австралопитек прямо на его глазах превращается в человека умелого, но ему не хотелось, чтобы впечатление Дазая от его готовки испортилось лишь потому, что блюдо остыло. Поэтому он довольно неизящно взял его ложку, подцепил кусочек курицы, гриба и немного соуса из тарелки, после чего поднёс её к сомкнутым губам.

— Самолёт заходит на посадку. Открыть ангар!

Дазай улыбнулся, но наконец-то смог попробовать творение Чуи. Его довольное лицо стоило абсолютно всех трудностей, с которыми они столкнулись на этом недолгом пути.

Заботиться о Дазае было приятно. В такие моменты: глядя на то, как он за обе щёки уплетает плоды его трудов и от удовольствия мурчит незатейливую мелодию себе под нос; поглаживая его по волосам, пока он борется — и проигрывает — со сном, лёжа у него на коленях; Чуя чувствовал себя не просто нужным — он чувствовал себя необходимым. Он видел и чувствовал, что важен и дорог для Дазая — возможно, только потому, что давал ему то, в чём он нуждался, но разве не все люди ценят своих близких именно за это?

О журналисте никогда раньше не заботились, — хоть он и не говорил этого напрямую, было нетрудно догадаться по его рассказам о своём прошлом, — и Чуе было приятно заполнить эту дыру в его сердце, которая наверняка ныла, не переставая, в чём Дазай вряд ли смог бы признаться вслух или хотя бы самому себе. Именно в такие моменты ему казалось, что хотя бы для одного человека он — тот самый единственный, который может дать то, чего не могут дать остальные. И хотелось, чтобы этих моментов было как можно больше.

— Фух! — Дазай выдохнул, отодвигая тарелку и отклоняясь к спинке стула. — Я объелся.

— Понравилось?

— Ещё спрашиваешь! Вкуснятина. Я не перестану мечтать о том, чтобы взять тебя в жёны. Тогда тебе придётся готовить мне на постоянной основе!

— Раньше была горничная. Это прогресс.