Эпилог третий (версия гаммы): All the world is green (1/2)

The face forgives the mirror

Thee worm forgives the plow

The questions begs the answer

Can you forgive me somehow?

Maybe when our story's over

We'll go where it's always spring

The band is playing our song again,

All the world is green<span class="footnote" id="fn_33145751_0"></span></p>

«All The World Is Green» by Tom Waits<span class="footnote" id="fn_33145751_1"></span></p>

С меня даже спросить нечего. Пять на два с исконно-японскими переработками, двести шестьдесят тысяч ежемесячно, без планов и перспектив, каких-либо надежд, ничего — лишь чахлая ай-ти контора на отшибе Чибы. Как же я, черт подери, жалок.

Автобусная остановка пустовала. Небо готовилось ко сну, пока вместе с паром и сложносочинённым морозом в воздухе зудел, щекоча ноздри, табачный дым ценой в триста йен за пачку.

Сколько жизней я разрушил на пути к своему «счастью»? Мне стыдно об этом вспоминать.

Юкиношита Юкино.

Она была девчонкой с многообещающим будущим, но воспитание, семья… её жизнь это не её выбор. Не знаю, где она сейчас. В последний раз я встречался с ней пару лет назад. Я приходил к ней извиниться за всё, на что обрёк её своим подлым и претенциозным существованием. Она меня не слушала, нет, не слушала. Когда я зашёл, ее глаза загорелись.

В тот момент я был готов расплакаться от жалости, от осознания того, что это всё я. Я, только я.

Я — нарушение в идеально отлаженном механизме, поломка в системе, неисправность, ошибка, дефект, глупость.

Связанная по рукам и ногам, живущая на препаратах, забитая, искалеченная, опустившаяся, с пустыми глазами и пустой головой она смотрела на меня. Всё ещё с обожанием, всё ещё с невероятной любовью, она сквозь боль старалась выдавить своей паралитической мимикой милую улыбку. Она смотрела на меня, как шавка на хозяина.

Юкиношита Юкино — шавка.

Хикигая Хачиман — хозяин.

Вздёрнуться бы на её поводке к чёртовой матери.

Юигахама Юи.

Перед ней я извинился через год после нашего выпуска. Целый год. Целый год она уделяла мне всю себя, а я не мог ответить ей тем же. Как девушка, Юи Юигахама мне не нужна. Она для меня подруга, хороший человек, почти сестра. Не жена, не любовница, как бы не старался. Она всегда проявляла инициативу, пытаясь завлечь меня, а я смотрел на ее обнажённое тело и понимал, что я, черт подери, отвратителен. Она не моя, и не для меня. Тоцука ей гораздо лучшая пара, или Займокуза, светлая ему память.

Я каждый раз отказывал. Единственное, что я сделал хорошего за всю свою жизнь. Я отказывал.

Я отказывал ей ночью, днём, в парке, в примерочной… я везде ей отказывал, и был прав. Мы не выдержали и года. Она остыла ко мне, а я изначально был холодным. Я извинился, мы разбежались. Она год торчала со мной в душной однушке, впахивая за двоих, чтобы мы могли нормально поесть. Она терпела, терпела ради меня! А я?

Автобус подъехал. С рекламной борды на меня смотрела единственная и неповторимая Харуно Юкиношита.

Я пару раз виделся с ней в раменных и барах. Она теперь совсем искренняя. Ей это идет. Она будто расцвела с того дня Валентина. Даже в самой официальной обстановке она искренняя. Когда она выступает по зомбоящику, её глаза сверкают. Улыбка лёгкая, интеллигентная, но миловидная. Отец после развода сделал её своей наследницей, и не будь она деловой львицей, я бы без задней мысли женился на ней. Но, к сожалению — не мой калибр. Это как картечь для пневмата.

Ну что я могу ей дать? Я не хочу быть домохозяином. Мне нужна небольшая, такая же офисная труженица, как и я, или домохозяйка, что ещё лучше.

Я хочу приходить домой с работы и не волноваться. Я хочу, чтобы меня ждала она — тихая, умная, понимающая. Мы бы накрыли на стол, поужинали вместе. Я не хочу, чтобы мои будущие дети видели убитую от работы мать, и не менее убитого от работы отца, и думали о том, что в принципе, убить себя можно и до всего этого дерьма.

От всего, что эти в кашу с комочками уставшие старики так превозносят. Они ведь, такое ощущение, только и делают что мечтают как всю эту помойную молодёжь подомнет бульдозер реальности. Да Хирацука-сенсей, вы так ярко рассказывали о том, что мне стоит стать лучше ради того, что доведет меня до голени. Ведь жизнь — не сахар. Но надо жить. Хотя реальность все равно тебя уничтожит. Но ты живи. А если сдашься — слабак. А если не дотянешь — слабак. Нытик. Тряпка. Ты… ты просто есть. Никто не любит подростков, даже они сами. Да. Потому ты слабак. Даже когда мне под тридцатник, я рассуждаю инфантильнее семнадцатилетнего Рэйко Адмирера. Слабак.

К слову, слышали про правило трех «П»? Принцы, принцессы, простолюдины. В юности, прочитал на имиджбордах псевдоэссе некоего Кинако-куна. Внешне походило на нытьё подростка-куколда. По сути им же и являлось. Но сама формулировка въелась в память, а потом и заимела основу. Мне не нужна принцесса.

Это не гон на якобы классовое общество, нет. Всё это я оставил там. Не хочу ныть. Хочу не чувствовать. Все эти бесконечные эссе про то, что жить-то очень плохо, и вообще все люди мрази, и не люди, а нелюди. Когда взрослеешь, мозг сам пытается переосмыслить себя, и часто приходит к неутешительным выводам. Интересно, Кобейн думал о том же? Может махнуть на его концерт?

Я шагнул внутрь автобуса. На потолке одиноким тёплым светом мерцала лампочка. Потрёпанные пластиковые сиденья с потемневшими следами чьего-то пищеварения. Состав был готов тронуться, но вошёл ещё один пассажир. Девушка, если говорить точнее.

Я сел на свободное место, надвинул на глаза капюшон и надел наушники. Привычка ещё с отрочества так никуда и не ушла.

Я смотрел в мутное окошко. Узорчатая ничего из темноты и света проплывала мимо. Снежные хлопья изредка ложились на стекло, стекая в трещины. Мне казалось, что мы движемся по маршруту, но водителя нет. Слишком плавно, никакой отдачи.

После разрыва с Юи я был окончательно разбит. Эта связь подвесным мостом держала меня. Все это время как в тумане. Думаю, если бы я вычеркнул из своего паспорта период с восемнадцати до двадцати девяти разницы бы не было. Бесчисленность лет шелухи.

Моё утро начинается с кофе и сигареты.

Я взглянул на девушку, сидевшую напротив меня, и вздрогнул.

Аккуратное личико, голубые волосы в высоком хвосте, лазурные глаза, задумчивое выражение…

Она перехватила мой взгляд. Недолго думая, улыбнулась.

— Привет, Хикигая-кун!

Она сидела, чуть поджав ноги, пытаясь согреться.

Саки Кавасаки. Мне до сих пор стыдно перед ней.

Она подалась вперед. Пальто новое, явно дорогое. Я не разбираюсь в брендах, но такие стоят явно дороже трехсот долларов.

— И тебе не хворать… — проговорил я полумёртво.

Саки Кавасаки.

Во всех отношениях прекрасная женщина. Умница, красавица, хозяйка, довольно скромная, но всегда держащаяся достойно.

Я ей нравился. До того случая с Юкино, абсолютно точно нравился. А потом… чёрт. Я бросил ее ради Юигахамы. Девушки, которую я никогда по настоящему не любил.

— Как же давно мы не виделись… — тепло сказала она. Ее голос звучал как саксофон, сонно, глубоко, проникновенно. Интересно, она все еще курит? Говорила, что хочет бросить.

— Ага. Время идёт чертовски быстро. — просто ответил я. — Как ты? Я помню, у тебя были проблемы с работой…

— Все по старому, — сказала она. — Но работу таки нашла. В одной поликлинике, четко по специальности.

— Угу, — пробубнил я.

— А ты как сам? — мое лицо окончательно почернело.

— Все по-старому, — сказал я. — Просто… — мой голос дрогнул.

Я вспомнил лицо Саки, когда она увидела нас вместе с Юи. Она даже бровью не повела. Просто окаменела.

Нахмурилась.

— Да уж… — протянула она. — Ты все ещё не можешь? Ты ведь тот ещё шустряк.

— Я? Шустряк? — горько усмехнулся я. — Я амеба. С тех пор женщин и не нюхал. Даже не пытался. А им я не нужен.

Как она поняла о чем я? Я стал настолько читаем? Плевать.

— Только вот этого, пожалуйста, не надо! — махнула она рукой. — Это последнее, что я ожидаю услышать от парня, который не делая ровным счетом ничего, смог охмурить двух наследниц элитного клана.

— И?

— И ничего, — потупила она взгляд. — Просто не думала что такое возможно.

— А у тебя как на личном? — спросил я. Саки вздохнула.

— Все также, — отмахнулась. — Не думаю что я когда-нибудь кого-нибудь найду. Да и возраст… — усмехнулась. — Мне почти тридцать, все мужчины моего возраста либо женаты, либо глубоко несчастны. — Это верно, подруга, чертовски верно. — Для молодняка я старовата. Да и буду честна, не хочется иметь дела с парнем, который любит по старше. — скорчила она брезгливую гримасу.

— Почему это? — я посмотрел в окно за ней. На стекле вырисовывались слова — «ЗАТКНИСЬ». Я сам их себе рисовал.

— Им нужна мамочка, а не жена. — покачала она головой. — Понимаешь, я имела дело с таким. Мы провстречались месяц. Они думают, что раз имеют дело с «милфой» — она показала кавычки в воздухе. — то им выпала вселенская благодать в виде кухарки, секс-рабыни а также обеспечения всех их хотелок из кармана пассии.

— Такой нынче у людей коленкор пошёл,<span class="footnote" id="fn_33145751_2"></span> — развел я руками. — А для милфы ты ещё молоденькая. Не знаю, почему ты так на себе крест поставила. — она отвел я взгляд.

Автобус остановился. Когда транспорт останавливается, всегда странное ощущение будто позвоночники и рёбра сыграли твоими внутренностями в теннис. Вначале их бросает в когтистые лапы, потом отбрасывает обратно к основному креплению. Неприятное ощущение, будто бы сейчас стошнит.

— Сегодня пятница, может, прошвырнёмся куда-нибудь? — сказала она в ритм скрежета колёс. — Кафешка, раменная?

— Чего бы нет… — мы встали и передав плату за проезд, вышли из автобуса. Он уехал в ночь, без пассажиров, с одним лишь водителем, будто эта линия работала специально для нас.

Дымился снег, клубились снежинки, лужи по ногами совсем заледенели. Казалось, мы ехали всего минут двадцать, а на дворе уже была ночь. В последний раз я виделся с Кавасаки полгода назад. Мы редко видимся и никогда не пытались сблизиться. Зачем? Мы ведь оба занятые люди.

— Ты, надеюсь, не на каблуках? — усмехнулся я.

— Смешно, — нарочито равнодушно ответила девушка.

Мы двинулись в сторону ближайшего кафе. Под фонарями летала мелкая мотыльковая пыль, тонкой рябью вырисовываясь на пожелтевшем снегу. Небо окончательно заволокло чёрно-синим, даже облака пыли в атмосферных морщинах и складках развеялись. Горела слезинка луны, слёзоточа, точил звёздный свет время, растекаясь газами туманностей, сверхновых и квазаров.

Улица, застеленная тонким слоем снега. Аллея меж сугробов, непонятно каким циклоном занесённых к нам.

Я посмотрел на Саки. Мороз чуть припудрил ее щёки румянцем. Мило.

— Пальто где прикупила? — продолжил я разговор.

Оно не выделялось, но даже такой профан как я видел что сшито на совесть. Явно не бюджетное.

— Взяла по дешёвке в секонд-хенде, еще когда студенткой была. — бросила она, неосторожно бросив ногу на заледеневшую лужу. — Все деньги улетели на обучение, поэтому перебивалась, как могла.

— Детский врач. — проговорил я, оглянувшись. К концу улицы фонари как будто тускнели, сливаясь в один маленький золотой кружочек.

— Ага.

Я усмехнулся.

— Честно, когда впервые узнал, понял, что другого от тебя и не ожидал, — она повернулась в мою сторону, фыркнув.

— И что это значит? — она в шутку пригрозила мне, подойдя почти вплотную, и заглянув прямо в меня. Эти губы… а глаза лазурные.<span class="footnote" id="fn_33145751_3"></span>

Я задумался.

— То, что когда мы были подростками, я уже был уверен, что из тебя получится замечательная мать. — после этого я быстро прошел мимо, театрально отвернувшись.

Она рассмеялась.

— Ну, детей я люблю! — гордо заявила она. — Своих не будет, так хоть чужим помогу…

Я вижу, как ее глаз панически дёргается. Это уже никогда ее не отпустит.

— Всё ещё удивляюсь, почему ты в мединституте себе кого-нибудь не нашла? — протянул я. — Там же компашка ближе по интересам…

Я услышал как девущка остановилась сзади меня и обернулся.

Взгляд её несколько… смущал.

— Хачиман, — сказала она, будто объясняла недоумку элементарщину. — Свободное время… — медленно повела рукой вправо. — Медицинский… — повела влево. — Свободное время… — обратно. — Медицинский.

Я стоял, глядя на неё с нарочито тупым выражением лица. Как обычно.

— Это вещи не-сов-ме-сти-мы-е! Понимаешь, не-сов-ме-сти-мы-е! — и напоследок с тонким хрустом варежек хлопнула в ладоши.

— Поняяяятно… — протянул я.

Она хмыкнула.

— Я в шоке была от того, как нас загружали, — мы пошли дальше. — Как ни глянешь какой-нибудь фильм, такое ощущение что школы с институтами — это клубы по интересам. — возмущённо сказала она. — Почему так любят романтизировать это время? Я и от родителей, и от всех наслушалась о том веселье вселенского масштаба, что творится в универах, а в итоге…

Мы ведь все в сущности инфантилы. Наше поколение — ничто. Да, кажется я понимаю стариков.

— Ты так хотела побыть в какой-нибудь тусовке? — спросил я безэмоционально.

Ответа не последовало, но Саки опустила взгляд.

Она хорошая девушка. Ответственная. А мы — взращенное на аниме и порнографии дерьмо. Кроме Займокузы, он перерос это. Да. Кроме всех. Я просто проецирую свои бездарные проблемы на реальность.

— О, пришли! — коротко сказала она.

Я сам не заметил, как привычную палитру бело-жёлтого скрасила яркая вывеска «Greenwich-Cafe». Стекла смотрели на нас нашими же отражениями, пока внутри размеренно текла жизнь.

Вошли. Сели за небольшой столик у окна.

Когда смотришь со стороны, из тепла и света туда, удивляешься. Удивляешься едва заметному блеску притоптанного бесчисленными туфлями и сапогами снега, удивляешься темноте, что кутает улицу, удивляешься витающему в воздухе фениксу мороза.

Люди сидели, отдыхали.

— Это место покультурнее филармонии будет, — подумал я. — По крайней мере, сюда не стремится всякое отродье лишь бы покрасоваться. Да, продолжай Хачиман. Сам ничего не добился, но судишь других. Ты сам-то эти филармонии ни разу в жизни не посещал.

У людей лица добрые. Они в парочках или одни. Им хорошо. Они платят за своих дам. Они у них есть. Они их любят. Не буду нарушать их порядок.

Нам принесли меню.

— Что будешь? — спросил я, рассматривая всякого рода зарубежную кухню. Мясо, тесто, овощи. И снова. В разных формах, мясо, тесто, овощи, очень разнообразно.

— Давай возьмём пиццу, — ответила девушка, перелистнув страницу. — Ранчо. — указала в верхний угол.

— Буду честен, роль женщины-ковбоя тебе бы подошла. — бросил я, все так же глядя в меню. На этот раз — напитки.

Имбирного чая лучше взять.

— А что так? — лукаво глядя на меня, чуть улыбаясь спросила она.

— А ничего так, — я не поднимал взгляда. — Вот так вот просто, ничего.

— Поняяятно… — протянула она. — Я буду имбирный чай.

— Я тоже, — звонко хлопнув решением, кивнул я. Поднял руку вверх в ожидании официанта.

Ранчо и чай. Две тысячи йен где-то, мне хватит.

— Вы заказываете? — спросил он.

Парень лет семнадцати, с завязанными в хвост длинными волосами. Выглядел он как с обложки мэйнстримного подросткового журнала. Не хватает только следов от внутривенного. Или это уже не в моде?

— Заказываем, — быстро ответил я. — пицца «Ранчо»… — ручка рыхло заскользила по шершавой бумаге блокнота. — Имбирный чай.

— На двоих?

— На двоих. — ответила Саки.

Он сказал, что скоро будет готово.

Я посмотрел в окно.

— Снег… — задумчиво проговорила Саки, подперев от скуки подбородок кулаком.

— Ага, — мой настрой немного улучшился, уж сам не знаю, от чего и почему.

— Ежели дождь это слёзы Ками, — в голову ударила туповатая шутка. — то снег — его…

— Перхоть. — резко вставил я, усмехнувшись.

Она нахмурилась.

— Дурак.

— Прости, не удержался, — поднял я руки в знак поражения.

Девушка не обратила на это внимания и продолжила глядеть в окно.

Повисла неловкая тишина.

— А как ты хотела закончить? — неуверенно спросил я.

— А забей! — махнула она рукой.