Awkward silence (2/2)

— Минхо, — подумав, Чан решает, что попробует обратиться к вампиру просто по имени. — А что с ним?

— То же самое, что и с ним, — тот кивает на Хана. — Переутомление, страх, любая непонятная ситуация — вот и куклятся. Ким из него член вынимал, наверное, только поссать, — неприязненно бросает Минхо.

Чан подозревает, что дела обстояли в точности наоборот, но воздерживается от неуместных замечаний. Вместо этого старается не морщиться от боли в отбитых рёбрах, пока поднимает на руки Хана. Князь же должен обо всех заботиться? Но и оставайся он обычным человеком, разве бы не помог? Действительно, очень холодный, ему не показалось. И не дышит. Но если все по этому поводу паникуют умеренно, то Чан решает не делать этого вообще. Он и не привык поддаваться эмоциям — скорее уж действовать. И хорошо, что есть чем заняться, а нести Хана совсем не тяжело, хотя с такими мышцами он должен неплохо так весить.

Номер, который заняли Минхо и Феликс, не особенно отличается от других, только менее обжитый. Зато на кровати точно занимались тем, чем положено — вся измята, почему-то местами мокрая, а на простыне то тут, то там видны бурые пятна и разводы. Чан сглатывает. Странное чувство. Толком не рассмотрев, он знает то это кровь. И остатки в бокалах — тоже. Инстинкт быстрее логических заключений разума.

А Минхо заправляет одеяло одной рукой, прежде чем осторожно устроить вампирёныша на постели. Он даже накрывает его рубашкой. Это точно тот Минхо, о котором все, даже Хёнджин, говорили вполголоса и нехотя?

За неимением другого варианта, Чан пристраивает Хана рядом и позволяет себе сесть в одно из кресел. Усталость всё-таки чувствуется, хоть в груди вместо боли довольно приятное жжение. Видимо, так залечивание ран работает. Но всё же тайное знание, как обещал Хёнджин, не снисходит. Хотя, может, то, что Чан чувствовал других вампиров на расстоянии даже в воде и это знание о крови — отголоски этого?

— Ты сам-то нормально, Князь? — Минхо произносит его титул несколько издевательски, но не пренебрежительно. — Тут больше места нет.

— Я норм, — отзывается Чан. — но, если крови нальют, не откажусь.

— Вот как раз об этом мы и позаботимся, или…

Минхо поворачивается к двери, ведущей из номера в коридор, но и сам Чан за несколько мгновений до стука знает, что за ней кто-то стоит. Минхо идёт открывать сразу, и это к лучшему, на нём всё-таки джинсы, а не плавки, а к ним пришла девушка. Пусть это всего лишь обслуживающий персонал отеля, и должна была повидать всякого. В руках у неё поднос, уставленный бокалами, который она молча передаёт Минхо и легко кланяется, чтобы словно исчезнуть в слабо освещённом на ночь коридоре.

Минхо у неё ничего не спрашивает, воспринимает, как должное. Похоже, вампир, который следит за этим отелем, действительно обладает нереально крутым даром. Бокалов на подносе восемь, Минхо берёт один с краю, предлагает Чану.

Чан осматривает их и понимает, что визуально кровь везде одинаковая, но есть внутреннее чувство, что чем-то отличается. Та, что в бокале, который выбрал Минхо — вообще от всех. Остальные иногда совпадают. Чан выбирает один из таких бокалов, с повторяющимся содержимым.

На вкус не чувствует разницы с тем, что пил раньше. Но разве не должно быть мерзко и странновато от самого факта того, что это человеческая кровь? Но нет, нисколько. Похоже, это тоже часть того, что приходит само. Как птица знает, что она птица…

— Лет двадцать назад мы бы так не шиковали, — комментирует Минхо, пока убирает нетронутые бокалы в специально оборудованный бар. — Время было отвратное. А если ещё раньше…

— Приходилось выкрадывать девственниц из высоких башен? — облизнув губы, любопытствует Чан не совсем в шутку.

— За этим к Киму. И девственность не показатель качества крови, — Минхо вертит бокал в пальцах, словно присматриваясь. — В любом случае сейчас в этих бокалах столько крови, сколько всему клану на неделю может хватить. И мы всё это выпьем.

— И что? — интересуется Чан. — Следует бояться голода и всю жизнь жить впроголодь?

— Ты мне нравишься, — вместо ответа заявляет Минхо. — Как Князь. Сиюминутные решения иногда такие правильные.

Чан уверен, что он понял только смысл фразы, но не сложное слово. Всё же язык… не родной, сколько тут ни живи. Но вернуться домой, к родным — была мечта, скорее, просто надежда. Теперь истаяла. Его дом здесь. Клан и его вампиры. Но, самое главное, Хёнджин. Его совсем недолго нет рядом, но это уже вызывает смутное беспокойство.

— Долго они, — комментирует Минхо повисшее молчание. — Скажу это Чанбину, будет лучшая шутка месяца.

Чану не хочется поддерживать разговор ни о чём, от отводит глаза и вдруг замечает шрам на животе у Минхо. Это его озадачивает, и видимо взгляд выдаёт.

— Что, интересно? Ты точно как он, — Минхо кивает на Яна. — А что это, а почему не заживает? Мне надо с табличкой ходить «получено до Обращения», или что?

Чан слышит раздражение в голоса Минхо. Видимо, тема со шрамом того слишком сильно, болезненно беспокоит. Неужели самый сильный вампир, одного имени которого боятся все, никак не может себя принять?

— Думаю, не спросить ли у Ким Сынмина, при каких обстоятельствах его соулмейт видел твой шрам.

— Его кто? — Минхо склоняет голову. — О, нет. Они просто трахаются.

Понятно, тема переведена неудачно, и Чан об этом почти жалеет. Но поверить, что у них всё «просто» он не может. Не после того, как заглянул Сынмину в глаза. И за реакциями Минхо наблюдать интересно, всё-таки тоже информация. Но что именно здесь? «Отцовская» ревность или давняя неприязнь? И всё же Сынмин, тот самый, который чуть шею Чану не сломал из-за мелькнувшего подозрения, отдал своего кудрявого Яна на попечение именно Минхо. Видимо, в клане есть что-то превыше личных разногласий и взаимоотношений. Ненависть, и в то же время доверие?

Чан и сам чувствует, что становится частью этого мира. Если раньше он думал, что ему будет достаточно просто Хёнджина, то теперь и судьба «зефиркового рыцаря» Хана не безразлична, и вампирёныша-Яна хочется видеть снова улыбающимся. И даже к Минхо возникает уважение и налаживается некий паритет.

— Я отнесу кровь Ёнбоку и Хёнджину, — просто уведомляет его Минхо и Чан кивает.

Разговор у них точно не складывается, если каждая тема болезненная. Но он с удовольствием отнёс бы бокал Хёнджину самостоятельно, даже поил бы его, и чтобы кровь слегка проливалась, стекала по губам, подбородку, капала на ключицы…

Встряхнув головой, Чан отгоняет такие мысли. Вот же. Иногда быть соулмейтами очень тяжко. Но всё равно надо хотя бы штаны сходить надеть, что ли. Если самому Чану комфортно, это не значит, что и окружающие себя будут чувствовать так же. Они тут как бы и все мужчины, и ничего бы в этом такого, но почти каждый из них хотя бы «просто трахается» с другим. Очень странные и неудобные ситуации могут возникать, даже если рядом всего лишь постоять — Чан уже убедился.

Но ещё толком встать не успевает, как дверь на пляж распахивается ещё сильнее, хлопает, и в номер вваливаются Чанбин и Сынмин. И вид у них мягко говоря шокирующий. Если Чанбин ещё в более-менее чистой одежде, так, кое-где порвана и пара пятен, то Сынмин спереди покрыт грязью и кровью от губ до пояса. Кровь, видимо, била фонтаном — так много брызг у него на лице и руках, и настолько пропиталась футболка.

— Вы, ребята, выглядите как маньяки, — нервно шутит Чан и тут же осекается.

Встречает взгляд Сынмина. Холодный, неодобрительный. И тут же понимает: они и есть маньяки. И что люди с таким кровотечением не могут остаться в живых. И тем нелепей выглядит их добыча — литровая бутылка из-под сока с широким горлышком, заполненная бурой жижей наполовину. Чан сглатывает. Вот там настоящая кровь. Живая. И ещё какая-то особенная. И желание её попробовать всё сильнее с каждой секундой, но понятно, что не про него честь.

Сынмин решительно подходит к кровати, слегка похлопывает Яна по щекам, оставляя на них грязные отпечатки, потом почти грубо фиксирует ему голову, отпивает из бутылки и прижимается губами к его губам.

Мерзко и завораживающе, словно какой-то ритуал — кровь просачивается, стекает и впитывается в одеяло, Сынмин отстраняется, но только за тем, чтобы сделать ещё один глоток и повторить. И это кажется Чану неожиданно правильным. Птица, которая знает, как летать, знает и как кормить птенцов?

На третьем глотке Ян давится и широко распахивает глаза. Сынмин тут же отстраняется, сглотнув остатки крови и облизнувшись. И к такому вот грязному, явно сумасшедшему и опасному маньяку, что уж там думать, убийце, вампирёнок протягивает руку, опасливо дотрагивается:

— Мини, что случилось? Ты ранен? А, ой.

Ян оглядывается, замечая остальных. А Сынмин перехватывает его руку, целует пальцы и что-то быстро, сбивчиво шепчет. Ян ему безоговорочно доверяет, кивая и не задавая вопросов. Договорившись, Сынмин оборачивается к Чанбину и протягивает ему бутылку:

— Теперь ты.

— Нет, — неожиданно отказывается тот. — Я не могу. Пусть лучше Чан.

— Я?

Но вампиры его не слушают, Сынмин почти рычит:

— Прекрати этот цирк, Бини. Я тысячу раз тебе говорил, что Хана нужно тренировать и плевать, как это повлияет на его дар. Если ты этого не сделаешь, он наверняка умрёт, и ты это знаешь.

— Что-то тебя не волнует подобное, когда ты топишь очередного неугодного Князю, — Чанбин видимо злится, забывая о том, что Феликс больше не обладает этим статусом.

— Я скидываю их Князьям SMS, — Сынмин ни разу не шутит. — И мне напомнить тебе, чей он кровный сын?

— Это низко, — Чанбин раздражённо сплёвывает в сторону, но отбирает у него бутылку. — Хорошо. Только ты можешь не пялиться? И ты тоже! — выплёвывает он уже в сторону Чана.

Возмущаться и качать Княжеские права Чан решат всё-таки в другом месте и в другое время. И Чанбин пока ещё тоже Князь, они на равных. Отвечать грубостью на грубость сейчас точно неуместно, тем более, Сынмин тоже не реагирует, предлагает, хотя скорее приказывает Яну:

— Пойдём искупаемся.

— А как же… — он растеряно смотрит на Джисона. — Он как?

— Всё с ним будет хорошо. Князь Чанбин позаботится, — с нажимом произносит Сынмин.

Выбора у того теперь точно нет — не тогда, когда позорят на глазах у тех, у кого первая кровь на губах не обсохла. Чан, кстати, тоже в их числе. Забыв о том, что просили отвернуться, вновь становится свидетелем кровавого ритуала. Как только парочка вампиров уходит, Чанбин шумно вдыхает и решительно отхлёбывает из бутылки. И если Сынмин прижимался к губам Яна отчаянно, но в то же время страстно, наглядно смешивая желание помочь и желание обладать, замешанное на крови, то Чанбином движет какое-то обречённое, нервное отчаяние. Каждое движение даётся ему словно с трудом, он закрывает глаза, прежде чем попробовать напоить Хана. Слишком много разливает. Слишком напряжён.

Чан жалеет, что не успел предложить свою помощь — ну вроде бы чего в этом такого, и к этой особенной крови он уже вроде притерпелся, не выпьет всю, да и не в этом дело. И не натуралы же ни один, ни другой — а если бы и так, это же как искусственное дыхание делать. А Хан натурально утопленник и есть. И всё же…

Бутылка пустеет. Чанбин разгибается, отирает рот, сглатывает. С ненавистью отбрасывает тару подальше.

— Чтоб тебя, псина недоёбанная, — ругается сквозь зубы. — Всё зря.

— Мне, может, просто понравилось, — Хан приоткрывает один глаз и лукаво улыбается. — Но я надеялся, что меня поцелует всё-таки прекрасный принц из далёкой богатой страны, а тут всего лишь ты.

— Всего лишь я? — Чанбин окончательно закипает. — Да я ради тебя, да мы… да я вообще Князь, вот. Не какой-то там вшивый принц!

Чан, ставший свидетелем этой сцены, едва сдерживается чтоб не хмыкнуть. И от облегчения, что ситуация разрешилась благополучно, и от их нелепой перепалки. Но вместо этого спрашивает:

— Как тебя угораздило, рыцарь без страха и упрёка?

— Да, каким образом? В море завелись крокодилы и один тебя всё-таки догнал?

— Не смешно, — Хан садится на кровати, оттирает губы. — Страх глубины. Когда никого нет, я… заплыл слишком далеко, думал, кто-то из вас плавает рядом. И знал, что ты на берегу, но… это оказалось сильнее меня. Я нырнул и потерялся, не знал, куда плыть. Это… был ужас. Чистый и липкий. А потом… я уже здесь. Живой. Я должен тебе жизнь уже дважды, так?

— Забей, — на такую отповедь Чанбин реагирует неожиданно резко. — Кима поблагодаришь, от него больше толку было.

— Но целовал меня не Ким, Бини.

Чанбин отворачивается, шумно дышит, потирает лицо и потом всё-таки спрашивает неожиданно севшим, сиплым голосом:

— И как давно ты очнулся?

— Давно, — безжалостно заявляет Хан. — И мой дар всё ещё при мне, Бини. И теперь нам надо поговорить.

— Нам не надо поговорить, — резко огрызается тот. — Оставим, как есть.

— Как было, — поправляет его Джисон. — Потому что то, что ты чувствуешь ко мне, уже не получится скрывать. Точнее, мне не получится делать вид, что я не знаю.

— Так ты… давно…

— Это ты отказывался меня трогать, Бини, — усмехается Хан. — Но ты иногда спишь.

— Ч-чёрт, — Чанбин потирает лицо ладонями. — И основной вопрос будет «почему?»

Хан на это только кивает, всем своим видом выражая заинтересованность, а Чан понимает, что был тут лишним изначально, а теперь его присутствие и вовсе неуместно.