Ты его девочка (1/2)

Мелкий дождь оседает пылью на полированной крышке гроба. Кладбище растекается слякотью, земля ночью копалась как масло самой большой жирности. Тощий священник с жидкой бородой машет курящимся кадилом, пока Ирина Станиславовна Майская всхлипывает в отвердевших руках дочери. Наина пусто смотрит на гроб, наполненный отцом, сжимая мать. Страна развалилась этим летом, и Георгий Иванович Майский решил уйти вслед за той эпохой, где родился и жил. Наина всё смотрит на его восковое лицо в химии морга и не видит, как машины на отцовские похороны то и дело приезжают. Коллеги, друзья, знакомые, даже те, кого он когда-то отпустил — все они здесь, но Наина стоит одна. Одна она и гроб вместе с отцом.

Пчёлкин привозит родителей на кладбище, холодея при одном только взгляде на кованную чугунную ограду, выкрашенную в чёрный. Он помогает матери выйти, закрывает дверь за отцом и стоит в шаге от входа, раскручивая в пальцах хрусткий тубус сигареты. Пчёлкин видит каменную Наину уже отсюда — изваяние у надгробной плиты. Она вся вытертая, наждачкой изрезанная и пустая. Пчёлкин, прочистив горло, шагает за ограду, туда, где женскими неуёмными слезами разлилось горе.

Мать Пчёлкина сердечно прижимает к себе мать Наины, выражая соболезнования, и передаёт соседку мужу. Она берёт в свои мягкие ладони мрамор лица Наины и пытается его отогреть. Наина кивает китайским болванчиком, забивая руки соседкой. Отец Пчёлкина обнимает её крепко, но трепетно, познавший боль утраты ещё на войне. Наина кивает и ему, держа руки в воздухе, говорящая с бестелесными призраками. Перед глазами был один лишь отцовский гроб.

— Айвазовская, — Пчёлкин касается чёрного плеча Наины, выразив соболезнования её матери. Широкоплечий юнец рядом с ней вскидывает голову в пшеничных кудрях, на него уставившись. Наина поднимает на Пчёлкина глаза и ничего не видит. Глаза у неё больше не синие. Глаза её — грязные подъездные стены у Беловых после взрыва гранаты. Пчёлкин тянет Наину к себе мелкими рывками, пока рука его медленно ползёт по спине к другому плечу. Наина щекой касается его чёрной горячей рубашки. Формалиновое лицо отца остаётся в её глазах.

— Мои соболезнования, — Пчёлкин сжимает плечо, до которого добрался. Широкоплечий юнец красноречиво глядит на тикающее золото, застывшее на запястье. Наина не знает, что со всеми принесёнными ей соболезнованиями делать. Сказать за них спасибо? Наина не знает, что делать с горем.

Священник замолкает и кадило останавливается. Гробовщики готовятся закрыть гроб и отдать его земле. Все присутствующие смотрят на Наину, ставшей главной по умолчанию, как у всех королевских семей. Поздний ребёнок, Наина была самой любимой во всём их дворе обоими родителями сразу. Отец хотел оставить ей в наследство всё, что насобирал за жизнь: от денег и званий до простых мыслей и слов. Наина отходит от Пчёлкина и шагает по глянцевому асфальту, не слыша даже стука своих каблуков. Пчёлкин спорит сам с собой — сломается или нет? Наина останавливается у гроба. Вокруг цветут цветы пластмассы с лентами чёрными в золотом. Наина не хочет касаться трупных рук — она хочет запомнить отцовское тепло, прежде всего на щеках, о которых в далёком детстве дурацкие дворовые мальчишки отпустили сотню шуток из разных категорий. Пальцы Наины застревают в кармане. Кто-то думает, она принесла отцу табельное оружие. Твёрдые погоны, яркие и совсем свежие с жирной генеральской звездой и двуглавым орлом над ложатся отцу Наины на грудь, туда, где парадный мундир увешан медалями. Наина больше не смотрит в гроб. Она возвращается в людскую гущу, затихшую как перед штормом.

— Отвезёшь меня домой? — Наина наконец разглядывает Пчёлкина.

— Но похороны, Наина, — широкоплечий юнец находит её руку.

— Мне не хватит сил, — Наина руку высвобождает.

— Поехали, — кивает Пчёлкин.

Наина целует мать в висок, принимает поцелуй от тётки и идёт по берегу людского моря, что уже начинает волноваться, предчувствуя вечную разлуку. Перед тем, как оставить кладбище, Наина снимает с головы чёрный платок и оставляет его развеваться на пике забора. Пчёлкин, убедившись, что родители справятся сами, идёт за ней следом. Зелень плаща под мелким дождём становится истоптанной и мятой, а мёд волос комкуется вьющимся сахаром. Пчёлкин закуривает, торопясь забить сжимающиеся лёгкие дымом. Ему не нравился запах смерти.

— Наина, — широкоплечий юнец выбирается за ворота, настырно шагая за Наиной след в след.

— Да что ж ты непонятливый такой, пассажир, — Пчёлкин оборачивается, выдыхая сизый дым, — не видишь, девушке плохо? Не до тебя сейчас.

Широкоплечий юнец не воспринимает Пчёлкина как препятствие. Только как классового врага.

— Наина, — повторяет он, упорно обходя Пчёлкина. Тот недобро усмехается, качнув головой.

— Поезжай домой, Николай, — устало отзывается Наина, прячась за длинным телом машины. — Я говорила — не приезжай. Вить.

Пчёлкин снимает сигнализацию, позволяя Наине укрыться внутри. Он проходит мимо расстроившегося Николая, невзначай задевая его плечом, и садится за руль.

— Поехали так, чтобы подольше, — просит Наина, откинув тяжёлую от узла волос и невыплаканных слёз голову. Сколотые глаза прячет за подрагивающими веками, зажимая ладони меж широкими бёдрами.

Пчёлкин везёт её по Москве, умытой осенними дождями. Наина то смотрит на дряблое небо, то на плывущие рядом машины, то на размазанные дома за стеклом в дождевых каплях.

— Не думала, что ты приедешь, — говорит она, разрывая наконец тишину.

— Почему? — бросает Пчёлкин, выкручивая руль и не отрывая глаз от дороги.

— Вы по разные стороны баррикад, — отзывается Наина, глядя на белые полосы на асфальте.

— Херня это всё, — говорит Пчёлкин, — я приехал к твоему отцу, как к человеку, а не как к менту.

Наина оборачивается и смотрит на него, протяжно и долго, как можно смотреть в музеях или церквях на лики святых.

— Он говорил, ты хороший парень, но пошёл не по той дороге.

— Угомонись.

Наина опускает глаза, облизывает искусанные губы и замолкает, разглядывая приодевшегося Пчёлкина. Золото на пальцах было тяжелее медового золота волос. Широкий плащ придавал ему больше веса вместе с костюмом. Движения обозначились резче, и в самом нём больше не было того лета восемьдесят девятого, пряного, густого, с привкусом свободы. Пчёлкин теперь пах железом и сталью.

— Что за франт? — спрашивает Пчёлкин, вставая на красный.

— Николай, мой одногруппник. Ухаживает за мной с первого курса. Такой же представитель интеллигенции, как твой Космос.

— И ты его динамишь? — Пчёлкин косит глаза на её абсолютно чёрное тело. Наина бледно угукает. — Не нравится интеллигенция?

— Не нравится Николай.

Пчёлкин хмыкает и наконец сворачивает во дворы.

— Отца, наверное, нужно помянуть, — говорит Наина, когда машина останавливается у подъезда. — Поднимешься?

Пчёлкин отгибает края рукава и бросает взгляд на часы.

— Пошли, — бросает он, выходя из машины.

В квартире Майских мертвецки тихо. Наина замирает на пороге, когда Пчёлкин за её спиной закрывает дверь. Внутри черно от завешенных зеркал. Наина без них чувствует себя запертой. Она выбирается из промокшего пальто, натягивает полосатые шерстяные носки и ставит перед Пчёлкиным гостевые тапочки. Пчёлкин, раздевшись, идёт следом за Наиной в жёлтую от лампочного света кухню, замечая, что за прошедшие два года, в которых они пересекались лишь мельком на лестницах, она будто бы поубавилась — институтская физподготовка ела её тело.

— Лимон у тебя есть? — спрашивает Пчёлкин, когда Наина разливает водку по хрустальным рюмкам. Фотография Георгия Ивановича Майского стоит на столе у стены, рядом с его местом, соседствуя со стаканом водки и чёрным куском хлеба поверх. Наина молча достаёт из холодильника кожистый цитрус, моет кожуру и неосторожно, рваным движением, срезает сосок на конце, когда улыбчивый отец с фотографии смотрит ей прямо в глаза. Нож с грохотом летит в раковину. Лимонный сок ползёт в порез и выжигает его изнутри.

— Дай сюда, — Пчёлкин забирает из рук Наины лимон и достаёт из раковины нож, пока Наина, морщась, промывает палец от кислоты. Посасывая палец, она уходит в ванную и возвращается с бельмом пластыря на отпечатке. Пчёлкин вручает ей рюмку вместе с долькой лимона.

— Помянем, — говорит он, глядя на фотографию в траурной рамке. Хрустальные донья одновременно упираются в потолок. Наина едва не кашляет от оцарапанного горла, от лимона морщится.

— Что случилось-то? — спрашивает Пчёлкин, садясь за стол. — Ещё будешь?

— Пей, если хочешь, — разрешает Наина горячим от водки ртом. — Ты видел, что происходит. Отец тоже это видел. Половина его коллег перешли на ту сторону, аппарат начал разваливаться, чужих становилось больше, чем своих. У отца не выдержало сердце. Утром он погладил меня по щекам и проводил на лекцию, а в обед мне уже позвонили. Он умер у себя в кабинете, прямо за рабочим столом. Его увозили из управления. Я увидела отца только сегодня.

— Как матушка? — Пчёлкин наполняет свою рюмку. Наина качает головой.

— Не может заходить в спальню. Сегодня останется у сестры, поэтому хочу успеть разобрать отцовские вещи. Завтра в университете ад.

— Не ходи, — предлагает Пчёлкин как очевидный вариант.

— Не могу, — отказывается Наина, всё добывая правду из ног. — Поможешь с вещами, если не занят?

Пчёлкин не любил всё, что могло связать его со смертью. Смерть он мог лишь нести, но не выносить. Пчёлкин в раздумьях вонзает зубы в нижнюю губу и молчит.

— Николай бы тебе помог, — отвечает он, всё грея водку в пальцах. Наина шумно выдыхает, прикрывает глаза, разогреваясь в теле. Она принимает это за ответ и молча направляется в отцовский кабинет. Пчёлкин ловит её за руку.

— Ну всё-всё, — бормочет он, — помогу.

Наина уходит, прижимая отпущенную ладонь к животу. В отцовском кабинете всё остаётся прежним, в чистоте и порядке, в мягком свете настольной лампы. Лишь посреди стола, камнем в огород, лежит тёмный пакет, сохранивший холод морга. Там, внутри, ещё теплится отцовская жизнь, если не утекла через какую-нибудь тонкую щель. Наина лезет в пакет. Наверное, водка придала твёрдость пальцам — сегодня ещё никто не заметил, как Наина вся трусится. Рука утопает в сложенном кителе с круглыми остывшими пуговицами, огибает лацкан, задевает лампасы, красную корочку и выуживает на свет командирские часы. Настоящие, наградные, вопреки всем суевериям всё ещё идущие. Наина оставляет их на своём запястье теперь уже навсегда. Она разрывает пакет, чтобы не вытряхивать вещи и не рыбачить по одной, и берёт в руки старый, но всё ещё добротный бумажник. Внутри лежат гладкие деньги, но Наине нужны не они. В сетчатом кармане в чёрно-белом квадратике улыбается мать, а рядом с ней, обнажив чёрные дыры от молочных зубов, улыбается Наина, утонувшая в отцовской фуражке.

— А ну-ка, — говорит Пчёлкин, вытягивая руку. Наина опять его не замечает, не чувствует спиной, как он задевает её грудью. Пчёлкин пальцами вытягивает из сетки Наину в фуражке. Наина поворачивает голову. Там, на снимке, из-под фуражки уже торчали не в меру толстые косы, которые Наина ненавидела заплетать. Пчёлкин усмехается, размягчённый водкой. В сетчатом кармане находится ещё одна фотография Наины, но уже в собственной пилотке с кокардой. Пчёлкин свистит.

— Это ты, выходит, больше не декадентка, что ли? — спрашивает он, глядя на курсантскую форму по телу Наины.

— И не передвижница, — подтверждает Наина, но пальцы её всё хранят следы краски.

— Обидно, — выдаёт Пчелкин, переводя взгляд на мать Наины. — Тёть Ира красивая.

— Красивая, — Наина соглашается. — Я хотела быть похожей на неё, но не получилось.

— А на кого получилось?

У Пчёлкина на сегодня куча дел, бумаг и цифр, а он стоит и ждёт, пока Наина достанет из отцовского стола потёртый фотоальбом и долистает до середины.

— Прабабка, — Наина тычет пальцем в чернявую женщину в цветастом платье, улыбчивую, как сама жизнь, с толстыми косами, змеящимися по высокой груди. — Отец говорил, она была самой красивой в деревне и все мальчишки за ней бегали. Однажды соседская девчонка из-за зависти вымазала ей волосы в смоле, и их пришлось отрезать. Поклонников у прабабки после этого не убавилось.

Пчёлкин от прабабки Наины ведёт глаза к Наине самой. Быть может, лет через десять, она войдёт в самый цвет и тогда перестанет зажиматься каждый раз, когда Пчёлкин оказывается рядом. Если Пчёлкин ещё будет оказываться рядом — они давно не делят даже лестничную клетку. Пчёлкину, разглядывающему Наину, становится интересно, сколько поклонников бегает за ней самой.

— Пойдём в спальню, в кабинете я потом разберусь сама, — говорит Наина, убирая фотографии под сетку и застёгивая бумажник. Сегодня она под глазами Пчёлкина не ёжится, не сминается, не становится меньше. У неё просто не хватает сил.

В родительской спальне она разоряет шкаф, обрушивая отцовское отделение на кровать рядом с Пчёлкиным. Они долго копаются в одёжном ворохе, раскладывая их по кучкам, иногда отыскивая страшный раритет. И тогда Пчёлкин вспоминает, что у его отца есть точно такой же или о таком же он когда-то мечтал, и немедленно прикладывает вещь к себе. Наина улыбается и покровительственно разрешает забрать себе всё, что Пчёлкину захочется. Пчёлкину не хочется. Он всё ждёт от Наины слёз, не зная, что будет с ними делать. Пчёлкин умел утешить женщину, но не мог так утешить Наину. Он смотрел на неё, пока она складывала отцовские костюмы, пряталась до половины в шкафу, уходила на кухню, чтобы добыть там пакет. Наина чёрной дырой затягивала его глаза. Пчёлкин думал, это скотство — у Наины горе, от которого она бежит в страшный холод и апатию, а он всё пытает её глазами, так разительно отличающуюся от той Наины, что встречала его в прихожей в дымном восемьдесят девятом.

На застеленной родительской постели не остаётся ни одного худого без тела костюма, когда Наина находит на антресоли первый отцовский китель. Георгий Иванович человеком был бережливым и аккуратным, все старые вещи были так хороши, что годились для новых. Наина высвобождает обмундирование из толстого полиэтилена и расстилает его на кровати. Пахнущий нафталином и не такой широкий, как последняя форма отца, китель просится ей на плечи. Наина в повиновении просовывает руки в холодные тканные трубы на глазах у Пчёлкина, который хотел сбежать к своим красным цифрам, потому что призрак отца Наины давил ему на грудь.

Наина, разглаживая лацканы, выходит в коридор, освобождает зеркало от плена одним рывком и глядит в блестящую гладь. Широкий в плечах и длинный в рукавах китель всё равно болтается, но Наина оборачивается им, как шалью. Отцом давно не пахнет, но если побрызгать его одеколоном, всё можно исправить.

Пчёлкин, прибившись к косяку, склоняет голову. Где-то там, за рёбрами, ему Наину жаль. Ему казалось, отец был ей ближе матери. Пчёлкин часто видел их гуляющими вдвоём, пока жил здесь, а все дворовые вопросы Наины решал именно отец, да так, что вопросов очень быстро не осталось. Пчёлкин до сих пор помнит, как сжалась на его тонком плече сухая широкая ладонь Георгия Ивановича, а его глаза доброго милиционера ласково укололи его смешинкой в щёку. Он попросил, как-то по-отечески, просто приглядеть за Наиной одним глазом, помочь, если не бремя, довести до дома, если вдруг. Пчёлкин кивнул и держал один глаз всегда востро, пока школа не кончилась вместе с беззаботным детством.

Пчёлкин, оторвавшись от косяка, идёт к Наине в объятьях старого отцовского кителя. Должен ли он держать слово перед мёртвым? Должен ли он бояться гнева с того света? Должен ли он?

— Айвазовская, — голос Пчёлкина падает в хрипоту. Наина смазывает первую слезу со щеки. — Что я могу для тебя сделать?

Наина оборачивается. Ничего уже нельзя исправить. Не в момент, когда маслянисто блестит свежая земля. Наина смотрит на Пчёлкина, на больше не соседа, на того, кого она потом поклянётся искать и ловить, служа народу, служа закону. Она со всем смирилась ещё в шестнадцать, совсем со всем, и с тем что будет, и с тем, что никогда не. Это был удивительный дар, посланный Наине незнамо кем, либо свыше, либо из самых низов.

— Погладишь меня по щекам? — Наина усмехается, лимонно и водочно. Наина ломается, но только на треть. Наина не спохватывается, что просит о том не того и не там, не вовремя и не так. Наина смиренно ждёт.

Я не в праве просить тебя о таком, не в праве требовать с тебя слова. Но если ты мне его дашь, я этого никогда не забуду.

Пчёлкин, шумно втянув носом запах близкого нафталина, трёт Наине плечо внешней стороной пальцев. Золото на безымянном касается бетонной формы, но грома и молнии нет. Пчёлкин тянет пальцы выше, пока они не находят бархат Наининых щёк.

***</p>

Зима растягивает снежные нити по тёмному асфальту, оплетая его по кромке. Пчёлкин выходит из машины нараспашку и зло закуривает, пока пустырь за его спиной заметает белым. Вереница машин напротив мигает ему жёлтыми глазами, и Пчёлкин щурится. Хозяева казино, в котором Космос на днях учинил цирк, устали терпеть его выходки, и решили заявить об этом самолично, чтобы после не было никаких скандалов, наездов, недопониманий.

Белый внимательно слушает высокого поджарого мужчину, с молодцами по обоим плечам, так болезненно похожего на почившего Фархада, согласно кивает, принимая его точку зрения, и спокойно объясняет свою.

— Мне бы не хотелось, чтобы конфликт интересов возник из-за такой мелочи, Саша, — говорит его оппонент, доверительно, мягко, но при том не лебезя. Точёное лицо гладкое, без складок, уверенное и приятное.

— Я вас услышал. Я могу поговорить с начальником безопасности вашего казино? — спрашивает Белый, в сотый раз жалея, что вообще ввязался во всё это.

Копия Фархада кивает и машет рукой.

— Оп-па, — хрипло срывается с губ Белого.

— Твою мать, — цедит Пчёлкин, сжимая зубы. Фил молчит, но узнаёт вместе с остальными — девчонку, что когда-то прицепили к Пчёлкину, с глазами слишком взрослыми и проницательными, которая одним маем положила всех их, кроме Белова, под свою кисть.

Наина, подобрав подол шубы, выходит из машины, принимая протянутую руку помощи. Голова прячется за капюшоном, спасаясь от ветра.

— Вы знакомы? — спрашивает зоркий визави Белого.

— Просто наш начальник безопасности гораздо симпатичнее нашего, — отзывается Белый. У Пчёлкина на холоде закипает кровь.

— Если бы мне тогда на ринге не сломали нос, я бы поспорил, — беззлобно возражает Фил. Пчёлкин лишь утробно бесится.

— Саша, — Белый протягивает чёрную от перчатки руку.

— Наина, — Наина отвечает тем же, бросая беглый взгляд на жалящего её Пчёлкина. Ещё немного — и лицо её раздуется от яда.

— Отойдём на пару слов, не против?

Наина не возражает. Белый молча отводит её в тёмную сторону, подальше от клина машин. Пчёлкин, затягиваясь так, что лёгкие начинает жечь вместе с сигаретным тубусом, чувствует в горле клёкот ненависти. Он оборачивается, в половину, не полностью, следит за Наиной боком. Тело спрятано в шубе, непозволительной, неуставной, неформенной. Спина прямая вместе с плечами, сжатости больше нет, а лица за капюшоном не видно.

— Расскажи мне по-человечески, как всё было, — просит Белый, поднимая ворот пальто. Чёрт их дёрнул выезжать на этот пустырь, когда ресторанов в Москве — плюнуть некуда.

— Космос — наш постоянный гость, — говорит Наина, размеренно, без волнения и спешки, — но в последний месяц он стал многое себе позволять. Другим нашим гостям это не нравится. Айбар с братьями долго работали над местом, где люди смогут спокойно решать любые свои вопросы без напряжения. Космос же, как только употребит, начинает дебош, и с каждым разом его всё труднее унять. Я потратила много времени, чтобы выстроить такую систему, где моё постоянное присутствие необязательно. Но за последнюю неделю меня дёргали трижды. В последний раз Космос был совершенно невменяем, я с трудом вывела его из казино и собиралась посадить в такси, но он уехал сам. Видел бы ты, как мотало его машину. Если он благополучно добрался в таком состоянии до дома…

— Хлопнулся, — обрывает Белый.

— Насмерть?

— Нет, слава Богу. В общем, я понял суть вопроса. Ты сама не могла к нам прийти?

— Нет. Космос повздорил с человеком, куда больше чем вы и мы. Айбар еле уговорил его дать шанс нам самим разобраться. Если Космоса не уймёшь ты, это сделают другие. Давай решим этот вопрос, пока можем обойтись без крови.

— Давай, — согласно растягивает Белый. — Твои предложения?

— Космос либо не употребляет кокаин в нашем заведении и не посещает его в наркотическом опьянении, либо он не посещает его вообще. Думаю, ты и сам это понимаешь. И ещё он должен извиниться.

— И кто же этот большой и важный человек, которого Кос так задел?

— Кречет из Гольяновских. Ждёт ещё три дня — если вопрос не будет решён, полетят головы.

Белый ведёт головой как от душного, липкого, врезавшегося в горло воротника. Только междоусобных стычек ему сейчас не хватает.

— Я тебя услышал, — он, наконец, кивает.

— Очень на это надеюсь. Айбар предложит вам проехать в наше казино, чтобы как-то закрепить сегодняшний вечер. Соглашайтесь, сегодня там как раз отдыхают Гольяновские, приглядишься.

— Ладно, пошли.

Наина проходит под глазами Пчёлкина, как под шпицрутенами, и даже не морщится. Она замирает за высоким плечом у Айбара и обращает к Пчёлкину глаза. Снова синие, без следов копоти, но больше не те, что блестели в зеркале заднего вида в машине у Космоса.

— Айбар, — говорит Белый, — ситуацию я понял — считайте, вопрос уже решён. Ваш бизнес не сильно пострадал?

— Пока нет, — степенно отзывается Айбар. — Рад, что мы услышали друг друга. Не хотите сами посетить наше заведение?

Белый оглядывается. Фил только жмёт плечами, а Пчёлкин, сплюнув, выбрасывает тлеющий окурок куда-то в сторону. Космос, похожий на мумию, торчит у отца дома, почти невыездной. Они всё чаще стали общаться склоками, претензиями, недоверием. От той четвёрки, что грудилась в беседке на задках их двора, остались только тлеющие на заре силуэты.

— Поехали, — Белый даёт отмашку. Наина ждёт, когда Айбар закроет её собой, чтобы не подставлять спину под ножи от Пчёлкина. Все ножи его плавятся в её глазах.

В любимом казино Космоса тепло и дорого. В дверях стоит услужливый, улыбчивый метрдотель, а между двойными дверьми прячутся двое из ларца. Предупреждённые официанты уже готовят любимые хозяйские столики в ресторане на втором этаже, пока сами хозяева вместе с вновь прибывшими гостями раздеваются в гардеробе. Наина освобождает голову от успевшего намокнуть снегом капюшона, обнажая чёрный узел волос. Пчёлкин думает, она не развязывала их с самых похорон отца. Сам он быстро скидывает пальто, не глядя на Наину, с которой Айбар по-джентельменски снимает шубу. Лишь замечает, какой ослепительной синевой вдруг вспыхивают её глаза, и торопится отвернуться, как от лопнувшего солнца.

На втором этаже мягко и приглушённо. За плотными шторами прячется круглый стол в окольцовке дивана, ломящийся от нектара и амброзии. Официанты стоят рядком, готовые выполнить любую прихоть, хозяйскую или гостевую. Наина садится с краю, рядом с Айбаром, так, чтобы спина была прикрыта, а перед глазами расстилалось всё помещение. Глаза Пчёлкина горят напротив. Руки с рюмками взмывают вверх сразу же — только Наина и Фил довольствуются гранатовым соком. Беседа завязывается медленно, туго закручиваясь от центра. Языки размякают от щекотливого тепла водки, напряжённые плечи опадают, вилки скребут по тарелкам, звякают рюмки. Наина ковыряется вилкой в осетрине, отодвигает её и тянется к коктейлю из камчатского краба и апельсинов. Пчёлкин больше пьёт, чем ест, а глаза его неустанно соскальзывают в синеву Наины напротив. Айбар рядом с Наиной особо не начальствует, с ней ведёт себя почтительно. Пчёлкин думает, Наина меньше всего похожа на начальницу безопасности деловых людей подобного рода, каких в Москве рассыпалось как грибов после дождя, но на чью-то подстилку она похожа ещё меньше. Слишком прямая спина. Пчёлкин не видел Наину с тех пор, как забрал вещи её отца из квартиры и исчез. Они даже не сталкивались на лестнице, как прежде — их разводило по разным концам Москвы, чтобы свести снова там, где никто этого не ждал.