Trionfo dell'Immacolata (2/2)

Проснувшись от всплеска волны, Джек нашёл у себя на глазах слёзы и такую душераздирающую тоску, что первым спонтанным желанием было сейчас же броситься вплавь к берегу, найти телефон, позвонить и сказать Роберту то, что не заняло бы и минуты… Придя в себя, Джек через силу посмеялся, но тоска и желание не прошли. Держались, стягивали сердце всё утро, весь день, до того часа, когда яхта пришвартовалась у пирса в Новом Орлеане и молодая компания побежала за пополнением закусок. Джек остался стеречь яхту, дав понять друзьям, что хотел бы остаться один, — чтобы в одиночестве до конца насладиться грустным, увиденным утром сном, словно фильмом, который всё не стирался. Если бы не этот сон, так и не было бы ничего.

Джеку показалось, что он вновь задремал. Он знал, что не спит, но растревоженное сердце с охотой приняло происходящее за продолжение душераздирающего свидания. Может, бродящий по пирсу парнишка не был похож на Роберта, но Джеку хотелось увидеть именно его. В конце концов, за прошедшие четырнадцать лет милый образ мог потерять чёткость линий. Парнишка был именно того возраста, может, старше или младше, но именно того, незабвенного. Что ещё нужно? Сам не вполне сознавая, что делает, Джек подозвал его и, рассмотрев, поразился. Да, это был не Роберт. Но Роберт мог бы быть таким.

Милая физиономия, тёмные волосы и серые глаза, симпатяга, хоть и встрёпанный, неказистый, недокормленный, из бедных и безнадежных, но хрупкий, горделивый и нежный, как дикий садовый вьюнок. Джек сам, без поиска доказательств, заочно приписал ему душевную чистоту, честность и праведность, тихий характер Роберта, его скромность и кротость, и сам же своей фантазией был покорён. С первого взгляда Ли напомнил ему о чём-то бесконечно милом, печальном и трогательным — не столько Роберта, сколько Джо, какую-то ускользающую из памяти изящную картину из той жизни, что была у них до войны.

Такого прежде с Джеком не бывало. Вернее, в юности бывало всякое. Он знал, как деликатно обратиться, чтобы купить женщину так, что она будет только польщена. Знал и то, на каком языке говорить с подобными юношами. Впрочем, к этому языку, оберегая репутацию, да и не нуждаясь, Джек давно не прибегал. В политической карьере ему часто приходилось обольщать и привораживать мужчин, чтобы заручиться их поддержкой, но это было совсем другое. Этого же мальчишечку ему спонтанно и очень сильно захотелось заполучить, так что Джек и сам не заметил, как пустил в ход свои безотказные орудия. Хотя ничто в мальчишке не говорило о том, что его можно купить, но Джек, тут же успокаивая совесть, напомнил себе отцовский завет: за большие деньги можно купить кого угодно.

Мальчишка смутился и удрал, но Джек успел назначить ему свидание. И потом весь день был сам не свой. То смеялся над собой, то ругался, то радовался. Джек говорил себе, какая это ерунда, что это нелепо и глупо, что разумеется не такой он дурак… Но вместе с тем в глубине души понимал, что через две недели как миленький придёт на аттическую встречу с прошлым. Сродни тому вину, которым его с юности поили с рук прекрасные девушки. Сотни раз такое было. Очередная красоточка взглядывала на него с восхищением и он, при всей своей всесильности, как олух шёл на поводу у собственной безвольности и предсказуемости. Джек не хотел изменять и обижать свою чудесную жену, которой доброхоты конечно доносили о его романах, но он буквально не мог ничего с собой поделать. Стоило загореться и пламя не унять — только сжечь необходимую жертву, словно выполнить очередное обязательство перед своей поганой природой. Роберт — совсем другое дело. Но стоило лишь свернуть в манящий свежей листвой орешник дурновкусия, и становилось очевидным, что вся эта любовь и нелюбовь, и даже самая высокая и благородная привязанность, не очернённая действиями, всё равно черпается из одного душевного котла. В данном же случае долгая и глубокая тяга к Роберту наложилось на обыкновенную, тысячу раз испытанную погоню возобновляющихся клеток.

Через неделю, вернувшись домой, Джек немного остыл и уговорил себя ж, что не поедет в Новый Орлеан. Но надо же было именно в эти дни позвонить Роберту. Разговор был деловым, но, наслушавшись его по-прежнему звонкого и чистого голоса, Джек сильнее обычного затосковал по нём и, не выдержав перспективы ночи, отправился к нему в гости, в его полный маленьких детей и больших пушистых собак дом. Обыкновенный дружеский семейный визит, Роберт был теперь неприкосновенен. С нежностью и сожалением глядя на то, как он, катаясь по ковру, возится с четырьмя белоголовыми малышами, Джек ещё раз убедился, как правильно поступил, не принеся его в жертву своим снам и фантазиям, но сердце заныло пронзительнее. Нарочно себя растравляя, не веря тому, что творит, Джек сделал вид, что напился с одного, аккуратно ему поднесённого женой Роберта бокала виски и стал к Роберту приставать, после чего со смущением и неловкостью был выставлен вон. При прощании, при дверях, всё же прижал его руку к своему сердцу, всё же притянул к себе и заглянул в глаза. «Перестань, ты будешь жалеть об этом».

— Я ужасно жалею, ужасно… — и скорее, чем раздался несчастный ответ, Джек поцеловал его и сбежал.

Он испытывал от этого наваждения болезненное удовольствие. Отравляя себя и мучая, пересматривал старые фотографии, отыскал и купил «Тридцать девять ступеней». Отпуск был расписан по дням, но Джек сломал все планы и заранее отправился в Новый Орлеан. Казалось, он не найдёт покоя, пока не завершит давнишнюю историю и не закроет это дело за пройденностью. Найти себе крайне опасных приключений можно было и в Массачусетсе, но увиденный в Орлеане мальчишка уже слился в сознании с Робертом, уже стал его воплощением, перерождением, повторением и никто другой Джека не устроил бы. Вернее, на место этого мальчишки можно было поставить любого другого, но упрямое сердце не проведёшь.

Джек то говорил себе, что сойдёт с ума, если не сделает этого, то извинял и утешал себя тем, что мальчишка в условленное место не придёт — просто потому, что забудет, перепутает что-нибудь или не сможет. То боялся и надеялся, что хватит благоразумия отступить, то оправдывался и обещал, что просто посмотрит на него, только и всего — не такой ведь он дурак, чтобы вляпаться в подобную историю накануне очередных выборов в Сенат. Тем не менее, Джек ждал его на оговоренном месте, ждал, сидел и перечитывал книгу, которую когда-то знал практически наизусть, и за каждым поворотом сюжета видел маленького Роберта, милым лепетом высказывающего мысли. Но в сорок втором Роберт был уже взрослым — Джек беспомощно уговаривал себя в это поверить, как уговаривал судьбу, что мальчишка, которого он встретил, тоже окажется достаточно взрослым, чтобы всё понять правильно…

Да, Ли — так его звали — он всё понял правильно. Он молодец, с ним проблем не возникнет. По крайней мере, Джек был силён в самовнушении. И возраст показался ему приемлемым, и сам Ли при своей скромности, пугливости и чистоте мог сыграть роль Роберта почти идеально. Как мило он набросил на плечи и придерживал рукой у горла куртку — совсем как тогда. И всё те же обожающие глаза и мягкие губы — тысячи раз в сотнях вариаций за исключением одной. И рассветы над морем, и чернично-чёрные ночи над морем, и ночи над кинотеатрами, над книгами и кораблекрушениями, над милыми руками и храбрым сердцем, замыкающим круг.

Джек любил его, Джек хотел его и наконец мог себе позволить к нему прикоснуться. Хотя бы так. Влюбиться без памяти или с памятью, с признанием, что был прав во всех своих мечтах и догадках или с поздно пришедшим осознанием, что всё от начала и до конца придумал. Бобби никогда не относился к нему иначе, чем к старшему брату, любил, как старшего брата, к тому же изувеченного на войне, и потому стойко терпел и сносил все странности и домогательства. «Ты будешь жалеть об этом». «Жалею ужасно». И не могло быть никого счастья в Бостоне и Филадельфии. Была бы лишь унизительная и неприятная для Роберта возня. Конечно. Он создан для иного. Для благочестия, верности, красавицы жены, дюжины детей и ничем не запятнанной репутации. А то, что Джек с детства сведён с ума, тяжело болен и отравлен неизвестным науке ядом, это его не касается. И хорошо, что Джек его не коснулся.

Ночь была короткой и, несмотря на скромные исходные, Джек мог сделать её хорошей и не только для себя. Не страшно, не больно, безупречно нежно, внимательно и уважительно, с точно отмеренной силой и способностью мгновенно остановиться, если что-то идёт не так. Страсть не лишала контроля над собой, почти не искажала в нëм образ офицера и джентльмена. Не зря женщины считали его идеальным любовником — не только из-за его денег и положения. Годы научили его обращению с грациозными созданиями. Именно таким, осторожным и ласковым, он был бы с Робертом. А Роберт, наверное, был бы таким — тихим, безответным, дрожащим и колючим в первый раз. В последующие разы — другим. Но, видимо, не суждено.

Джек всё-таки заснул счастливым. Пусть не тем счастьем, которое, как он думал, Роберт ему подарит в Бостоне или Филадельфии, а обыкновенным, физическим, мимолётным и усыпляющим удовлетворением, каким дарят девушки, но хотя бы так. Годы научили его и избегать утренней неловкости, и всё-таки было неудобно. Джек оставил ему тысячу долларов — вложил банкноты между страниц книги, с которой надеялся тем самым распрощаться, как и со своим наивным боевым прошлым в синих и красных морях. Эту сумму Джек наметил ещё когда собирался в Орлеан. Возможно, многовато, но за Роберта Джек отдал бы миллионы.

Не поднимая глаз, Ли мгновенно оделся. Джек аккуратно посматривал на него и вскоре разгадал, о чём Ли напомнил при первой встрече. Порой Джек улавливал это в детских лицах, но только если они бывали тихи и печальны, а подобное — редкость. Странно, и сердце пропустило удар… Давным-давно, до войны. Когда жизнь была лёгкой и беззаботной — болезни, изредка мучившие Джека, тогда были приятным развлечением по сравнению с теперешними тяготами. Джек был молод, двадцатилетен и свободен, отец летом в тридцать седьмом, после первого года в Гарварде, отправил его в большое образовательное путешествие.

В компании безответно влюблённого, но стоически скрывающего свои чувства приятеля Джек два месяца раскатывал по Европе на так же подаренном отцом кабриолете. Светлые, славные, чуткие и внимательные к раскрывающемуся впереди миру, ещё полудетские времена: впервые Париж, Прованс, Лазурный берег, Тоскана, Венеция и Неаполь… Заглянули и на Сицилию. Послушно следуя рекомендациям путеводителей, Джек осматривал достопримечательности, но в Монастырь капуцинов он, помнится, забрёл случайно.

В Палермо, бросив приятеля где-то в баре, он гулял, раздумывая о Святом Франциске, утешаемом ангелами, о Фиделе Террито, его «Триумфе непорочности» и о Джо, и оказался под сводами древнего храма. Пахло звёздчатым анисом, горели свечи. Ныне это место осаждается туристами, но до войны мало кто о нём знал, кроме местных. Походив по храму и изучив фрески, Джек по наитию отправился по лестнице куда-то вниз, в прохладу, и не ошибся. Он оказался в жутковатых и удивительных катакомбах под городом. В них располагалось старое кладбище, место открытого захоронения. Как американцу, Джеку увиденное сперва показалось дикостью, но это не умалило его интереса. Сотни и тысячи мумифицированных и забальзамированных тел усопших лежали рядами в несколько этажей, стояли и висели вдоль стен, некоторые в обрывках одежды давних времён.

С большим тщанием был занят каждый метр пространства. Позже Джек прочёл, что, по одной из версий, монахи обнаружили в воздухе подземелий некий консервант — особенность климата, благодаря которой замедляется тление. Много веков там хоронили священнослужителей, а потом и обычных, вернее, необычных, а богатых и знатных жителей Палермо. От самых древних остались лишь скелеты. При захоронениях девятнадцатого века применялось бальзамирование, и оттого в последних гостях можно было узнать людей.

Место завораживало и отвращало. Джек подумал, что родись он на Сицилии лет четыреста назад, то стоять бы ему в стенной нише, ввязанным в мешковину, и вечно улыбаться съехавшей вперёд нижней челюстью. Замереть в стремительном движении, в порыве, искривившем холодное тело, словно при жизни танцевал отчаяннее всех и потому теперь раскрывал опустевший рот, разбрасывал плечи, приподнимал руки и подавался вперёд, наваливаясь на верёвку, удерживающую на месте, словно хотел убежать, но некуда. Вернее, есть куда. В даль коридоров, на тихий сияющий зов.

Он появился в своей нише в Коридоре профессионалов задолго до Розалии. Задолго до её печальной смерти, до её рождения, до рождения её родителей, а может и того раньше. Кем он был при той своей жизни, пока ходил по солнечной Сицилии, не так уж важно. Что-то он совершил для своего времени и чем-то отличился, чтобы заслужить честь быть захороненным в пантеоне непорочности, среди монахов, девственниц и детей. Он позабыл об этом, как только расстался со своей недолгой жизнью, которой, как это водится у мирян, не был доволен. Он не любил никого при жизни, только горел и разбивал, и умер молодым, диким и красивым, свёдшим с ума достаточное количество людей, чтобы по нему убивалось полгорода, а теперь, вот, опомнился и полюбил своё неомрачённое земными тяготами ожидание.

Свершившийся триумф непорочности и тысячи мумифицированных благочестивых покойников справа и слева ожидали, пока родятся её родители, пока родится и умрёт она сама — очаровательная девочка из богатой семьи. Дальняя родственница и драгоценный потомок того ретивого красавца из Палермо. Ради её появления он многого добился и безвременно скончался молодым — ради того, чтобы и эта крошка, не дожив до двух, погибла от воспаления лёгких. Отец отдал её известному доктору-бальзамировщику с просьбой сохранить тело от тления. А тот справился с работой столь успешно, что и через десятки лет девочка, хоть и потемнела кожей, но выглядела так, будто безобидная простуда, утомив её, позволила забыться под утро тревожным сном. Брови на хорошеньком лице чуть нахмурены, а веки приоткрыты. Многим она казалась живой и испытывающей детскую боль. Кое-кому, кто подходил к её стеклянному гробу, чудилось, что нужно срочно отвезти её в больницу. Смешное слово «срочно». Милая и беззащитная, она стала знаменитостью, потому что среди многочисленных мумий, выглядящих безобразно и отталкивающе, она была красивой и подтверждала своим хрупким видом ценность жизни.

Она стала одной из последних, кого приняли катакомбы. Они были переполнены, их закрыли для погребений и со временем они превратились в диковинный музей. Мёртвые переросли тех, кто мог приходить их навещать как своих друзей. Мёртвые возвысились и, если сохранили имена, имена эти больше ни в чьей душе не рождали горя утраты. Но Розалию всё жалели люди, что ничего о ней не знали. Её светлые рыжеватые волосы не тускнели, ресницы, веснушки и складки лица оставались нетронутыми временем, словно она только что уснула, и это «только что» тишайшим шёпотом часовни обещало длиться, пока не уйдёт под воду так же, как появился, жаркий остров и пока те, кто жалеют девочку, сами не умрут и не перестанут выдумывать, что от тела Розалии пахнет лавандой и звёздчатым анисом, а порой она вздыхает и открывает глаза, если долго и пристально на неё смотреть.

Следуя расставленным для кого-то указателям, Джек проследовал к еë захоронению и вгляделся в её шёлковые веки. А тому, ввязанному в стенную нишу, нечего было и думать о том, чтобы оказаться к Розалии так близко. Ему приходилось любить её на расстоянии. Расстояние и смерть, разлучившая их, как и смерть, их свёдшая, были достаточным оправданием, чтобы любить непорочно и непогрешимо, той первой и всегда единственной любовью, которая, не свершившись при жизни, настигает после смерти… Джо, кажется, не бывал на Сицилии — не хватило времени, как не хватило жизни, но в колледже он интересовался искусством Барокко. Он держал в кабине своих самолётов репродукцию «Триумфа непорочности», которую перед самоубийственной миссией послал в письме Роберту. Джека же хватило лишь на ссыпанную в конверт сентиментальную горстку морской соли…

Лицо Ли напомнило Джеку черты Розалии. И это в нём было не от Роберта, нет. Сердце пропустило удар и сжалось. Ли был по-своему очарователен. Милый ангел, крошка, он стоил больше тысячи долларов, стоил большего, чем быть лишь инструментом, чтобы выкинуть из головы несбывшееся. Джек не знал его — кроме того, что Ли выболтал, но это ведь только одна сторона медали. Джек не знал его характера, но ведь можно воспитать… Угадывалось в его лице что-то восхитительное, что-то от тех, в мыслях о ком не спят по ночам, кого ищут всю жизнь — ещё немного и Джек готов был в это поверить… А что, может, полюбить этого мальчишку? Прижать к сердцу, отдать всё, бросить всё и уехать по залитым золотыми огнями дорогам, к своим розам и бестиариям, сбежать с ним, умыкнуть под плащом, куда-нибудь на Кубу или в Россию, где каждый ветхий приют будет дворцом… А президентом пускай становятся Роберт или Тедди.

— Мы ещё… увидимся? — бархатный серый взгляд из-под шёлковых век. Пахнет анисом, тает в руках. Какова-то будет его жизнь? Смешно. Ещё раз Джек себе иллюзии не сотворит. Видимо, не суждено. Как можно мягче Джек ответил, ему и себе: «нет», и с сожалеющей улыбкой подал ему «Тридцать девять ступеней», из страниц которой чуть высовывались кончики банкнот. Погладил его по голове и исчез, вновь не сумев не оставить следа.