The Thirty-Nine (2/2)

Джек тоже был одет тепло. Он пересказывал начало «Тридцати девяти ступеней», должно было звучать захватывающе. Феноменальная память, таинственная девушка с ножом в спине — сюжет был наивен до безобразия, попросту глуп, но и его можно было умело преподнести. Роберт смотрел во все глаза и увлечённо слушал. В нужные моменты охал, закусывал губы и вздыхал. Ему действительно было интересно, и когда Джек замолкал, Роберт тихонько понукал его, кошачьей лапкой трогал за рукав и заглядывал в глаза. Но Джек сам ещё не дочитал.

И день был для него в стенах дома последним. Домашний доктор признал его окрепшим, пора было отправляться в новую тоскливую школу. Все прочие домашние любили Джека не меньше, чем Роберт, и тоже хотели окружить его вниманием и болтовнёй. Вот-вот переливчатыми волнами набегут смешливые разговоры с сёстрами, наставления матери, щёлканье фотоаппарата, обед, музыка радиолы, шутливые танцы и сборы чемодана — вечно в последний момент… И вот уже Роберт тревожно вскинул голову, заслышав зов с террасы.

Ещё через пару часов к дому подъехал автомобиль. Из обнимающих женских пут было не вырваться, поэтому Роберту достался только дружеский весёлый взгляд и рука, взъерошившая волосы. Джек уехал, увозя его рубиновое сердечко на дне своей сокровищницы. Но что с того? В ближайшие дни он дочитал нелепую шпионскую историю, фыркнул над финалом, бросил книгу в поезде и думать забыл. Новая школа, знакомства, уроки, взросление и жизнь, книги и игры, неумелые интрижки с девчонками — не успел оглянуться, как промелькнул равноценный целой жизни отрезок времени. И вот уже пора было снова навестить дом по случаю обязательного семейного торжества и единения — разговоры, щёлканье, радиолы, чемоданы — в последний момент. Уже в другом городе и в другом доме, с другими собаками, в другой одежде и с другими волосами. За несколько месяцев Роберт вырос невероятно.

Снова было некогда. Отец ворчал, смеялись сёстры, мельтешила прислуга, в домашней круговерти Джек насилу нашёл его, всё такого же скромного, тихого и одинокого, всё так же любящего и ждущего, милого, милого. Быть может, обман предвзятого воображения, но оленья детская грациозность уже отяготила его движения, скорый расцвет уже озарил лицо — похорошел, вытянулся. Им выдалось лишь полчаса, чтобы побыть вдвоём. Роберта тоже запихнули в какую-то раннюю церковную школу. Для него тоже прошёл несравненно долгий отрезок времени, но он на протяжении него не забыл.

Роберт трепетно ждал встречи со старшим братом, к которому раз навсегда привязался больше, чем ко всем другим родным. Оказалось, что Роберт сумел добыть себе ту книгу, «Тридцать девять ступеней» и, едва умея читать, смело взялся за них. Не понимая половины слов, зачастую не улавливая смысла, он всё же читал сложный для него роман и мысленно приберегал все те моменты, которые нуждались в растолковывании.

Джек стоял перед ним на коленях, ласково заглядывал в его склонённое лицо, в смотрящие исподлобья, густо и лазурно сияющие глаза. Он пах деревьями и детством, уже для Джека ускользнувшим. Душу затапливали нежность и сентиментальная признательность. Легко было почувствовать себя непривычно взрослым, печальным и польщённым этой слабой юностью, немного виноватым: приручил и оставил, и сокровища не вернуть обратно отправителю. Было очевидно, что Роберт преодолевал трудную повесть именно потому, что Джек о ней рассказывал. Для Роберта это стало ценностью, хрупким связующим звеном, общим и личным для них, чем-то из разряда итальянских невинных триумфов Террито и Корреджо. Красота и тончайшая тревога, необходимость защитить и защититься, «не прикасайся ко мне», переправа через Красное море — уязвим как ангел и так же неуловим, смутные до пленительности образы… Всё на миг промелькнуло в сознании. Джек был удивлён, тронут и благодарен. Без этого в жизни чего-то не хватало бы. Жизнь была бы обыкновенной. А с этим — она возвышена и обогащена особым смыслом, пусть всё это только фантазии… С покровительственной улыбкой положив на его голову руку, Джек ответил взаимностью, подпитал и обогатил, не дал погаснуть огоньку: припомнил, в чём там было дело и в общих чертах повторил сюжет, похвалил Роберта за старание и сказал, что теперь и самому стоит перечитать, чтобы точнее объяснить.

С тех пор пришлось в течение нескольких долгих лет при каждой редкой встрече обсуждать с Робертом проклятую книгу. И впрямь пришлось из раза в раз перечитывать, чтобы держать в памяти свежее впечатление, разбирать вместе все интересные моменты, все погони и сцены, всех картонных и наивных персонажей. У них находились и другие общие темы, но те темы были обыкновенными, семейными, банальными, и только книга связала их ближе и таинственнее родственных уз. Роберт читал книгу очень медленно, надолго останавливался, чтобы дождаться возможности поделиться какой-то мыслью с Джеком, а затем, подзабыв, начинал читать сначала. Его томик совсем затрепался от чемоданов и рюкзаков. Джеку скучные перипетии истории ужасно надоели, но он пережил их все не раз.

Со временем все «Тридцать девять ступеней» остались в прошлом. Всё обсудили, всё выяснили и даже затрёпанный томик затерялся в поездах и отправился на склад детских, трепетно оберегаемых воспоминаний. В обоих сердцах эта шпионская история заняла особое место. Пусть поодиночке, но к ней приходилось возвращаться в минуты грусти и в предутренних управляемых снах. Казалось, если бы они двое оказались раскиданы по разные стороны реальности, если бы им нужен был пароль, чтобы связаться, они использовали бы эту книгу. Если бы им, дожившим до горделивых седин порознь, пришлось бы, сравнявшись в державе старости, на чьём-то юбилее повидаться, они с блёклыми улыбками вспомнили бы об этой детской книге. Пусть никто не дожил и не вспомнил.

Ни с чем не сравнимые отрезки времени летели один за одним. К десяти годам Роберт продолжал нянчить щенков и оставаться тихим скромным ребёнком, ничем не расстраивающим маму. В учёбе он не блистал — оно и понятно, его, как и прочих сыновей, дёргали из школы в школу. Отец им не интересовался и в ответ на преданную и робкую любовь Роберта только попрекал его за мягкотелость и слабость. Отец требовал от него жёсткости и умения постоять за себя, мать — послушания и религиозности. Сам Роберт был добр и отзывчив, все его золотые душевные качества оставались при нём, но на воле он с трудом заводил друзей и во всех своих школах тосковал, грустил и ленился. Он был стеснителен, погружён в себя и в свои ранние воспоминания. По словам мамы, тесно с ним связанной, он увлекался филателизмом и отечественной историей, писал письма президентам, любил наблюдать за насекомыми и послушно, даже со рвением, ходил в церковь и изучал религиозные законы. Он хотел быть похожим на старших братьев, хотел быть с ними наравне, но те, став взрослыми, выкинули его из своей жизни. И Джек тоже о нём забывал.

Припоминал лишь в моменты встреч, когда видел, что Роберт красив и трогателен, как подрастающий жеребёнок с длинными тонкими ножками. Каждый раз встречаясь с ним, Джек замечал, как он вырос, как вытянулся, как похорошел. Звериными рывками детство сменялось осторожной и грациозной юностью, тонкой, чистой и светлой. Как олень молодые лёгкие рога, она несла притягательный секрет, к которому Роберт был причастен, хотя, знал ли о нём? О библейских сюжетах он действительно знал немало.

В тот год, когда Роберту исполнилось десять, вышла экранизация «Тридцати девяти ступеней». Углядев на звенящих улицах Нью-Йорка киноафишу, Джек сразу подумал, что нужно отвести его на этот фильм, чтобы отметить их уже далёкое прошлое. Каждый раз они встречались, будучи совершенно новыми людьми, отделёнными годами от тех, какими были раньше. Но возвышенное отношение Роберта оставалось неизменным — его прежние любовь и преклонение, теперь без наивности и пустоты, но с веянием самодостаточности и своей собственной юной тайны.

Джек был ежедневно занят бесчисленными делами и весёлыми заботами своих восемнадцати лет. Занятий было очень много и почти невыполнимым казалось выкроить день, вечер для похода с братом в кино — а ведь его ещё разыскать надо в одной из школ, куда родители его то сдавали, то возвращали домой. Но причин повидаться после очередной долгой разлуки было ещё больше — целых тридцать девять. Все ступени вели к сокровищнице, наполненной лазурью, к неуловимой красоте, к художественным шедеврам, к Джо, который уже вышел на свою дорогу и колесил по Европе.

Джек смог-таки высвободить время и возможность, чтобы разыскать Роберта в одной из частных школ, по которым его перебрасывали. Они встретились в увешанном грамотами и картинами Адомеита холле. Торопливо обнялись, поздоровались, вновь подивились произошедшим друг в друге изменениям. Роберт вёл себя ещё сдержаннее и скромнее, чем в прошлые года. Он тоже слышал об экранизации «Тридцати девяти ступеней» и конечно хотел на неё пойти. Идти им нужно непременно вместе, не только потому, что это их общая история, но и потому, что Роберта не пропустили бы по возрасту, если бы сопровождающий его взрослый чего-нибудь не придумал. Фильм не был детским. Роберт был очень благодарен и рад, но он и не сомневался, что Джек поведёт его.

С таким тихим и спокойным ребёнком приятно было пойти в кино. Сочетание красоты и одиночества трогало. Они поехали на такси. Немного неловкий разговор не мог перекрыть разделявшей их возрастной пропасти. Связывающая нить была призрачна, не рвалась, но и не натягивалась. На позднем сеансе в небольшом ветхом кинотеатре народу было немного. Фильм разочаровал. Сюжет был перевран и выглядел ещё более обрывочным и бестолковым, концовка теряла тот едва уловимый печальный шарм, которым завершалась книга. Снова всё свелось к наивной мелодраме.

Джеку пришлось признать, что и правда фильм не для детей. Конечно ничего страшного: всего одна сомнительная сцена, в которой герои скрываются, скованные наручниками, прячутся в сельской гостинице, и героиня, снимая промокшие чулки, тянет по своим ногам чужую, якобы бесчувственную руку. Не бог весть какая откровенность, но Джек почувствовал, как его бросило в жар. Стало неловко. Джек подумал, что столь правильному и скромному ребёнку, как Роберт, подобная вызывающая сцена будет неприятна. Он поймёт, в чём дело, покраснеет, надуется, смутится до слёз… Но Роберт сидел рядом тихо, без движения, лишь белки его глаз посверкивали при смене кадров.

На секунду в промельке света показалось, что он давнишний, маленький, игрушечный, сидит в одеяле и слушает про пиратов, похитивших красотку. И его красота куда менее опасна. В ней нет аристократично падающих на лоб отросших прядок волос, нимба и мандорлы, профиля тоньше камеи — ничего от самовлюблённой девочки-подростка. Той последней, что пару месяцев назад слегка вскружила Джеку голову и так и не забылась. У него были уже десятки, а будут сотни, будут тысячи самых прекрасных девочек, но ни одна из них не сравнится, не повторит, не заменит той невстреченной… Джек видел её на какой-то вечеринке — изящную, быструю как птица, напоминающую кого-то из актрис старого Голливуда — как её звали? Глория, может быть. Привлекательная и неуловимая, вещь великой и тревожной красоты, умела уже курить и дерзко говорить со старшими парнями, хотя была невинна и уязвима как ангел. Длинные ресницы, острые зубы и скользкий русалочий хвост…

Почему же Роберт её напомнил? Или она предупредила о Роберте? Или косвенно откровенная сцена на экране смутила Джека почти до слёз — потому что Роберт не смутился ни капли, но прикусил губы и вздохнул глубже. От этого стал красив безумно. Утонул в вытертом кресле, пусть на миг, но свёл с ума, плеснул хвостом и отобрал сокровище обратно. Показался прекраснее всех девочек… «Люблю я женщин и всегда любил — и до сих пор об этом не жалею. Один тиран когда-то говорил: «Имей весь мир одну большую шею, я смаху б эту шею разрубил!» Моё желанье проще и нежнее: поцеловать (наивная мечта!) весь милый женский род в одни уста…»

Поздним вечером Джек вёз его обратно в школу, где Роберт на недолгий срок жил. Темнота глубокой, беспробудной осени обволакивала улицы. По крыше такси уютно накрапывал дождь. Роберт проигрывал ночи, клевал носом и утыкался головой в плечо Джека. Джек мягко поддерживал его, почти как маленького, но не мог остыть и успокоиться. Он знал, что это иллюзия, странное и короткое наваждение, но сердцу казалось, будто к нему припадает самое красивое и нежное, самое желанное существо из тех, что когда-либо были и будут. Весь милый женский род — в его устах, и если бы можно было поцеловать его, тайна была бы разгадана… Джек бережно обнимал его, склонялся к его волосам, чередующим по-летнему светлые и ноябрьски тёмные прядки. Они удивительно знакомо пахли деревьями, но были уже не мягким как шёлк, а дорогими и тяжёлыми, как волосы сменяющих друг друга старшеклассниц, которым Джек еженедельно покорялся и искал среди них ту, мельком увиденную, или другую, не виденную никогда.

Джек понимал абсурдность и опасность происходящего, вернее, понимал, что поймёт завтра и запретит себе — ускользнёт, покинет дом, уплывет за Красное море, защитит себя и семью, и поступит правильно, но этим вечером весь мир имел одну, тонкую и нежную шейку. Когда-то ему хотелось поцеловать тысячу девушек. Но на самом деле иначе: поцеловать одну девушку тысячу раз. Пусть на её месте мальчик, брат, ангел и прочие реминисценции из Фолкнера и Байрона.

Джо никогда бы не сделал ничего подобного. Все тридцать девять ступеней, превратившиеся в пять до дубовой двери со звонком-молотком и не выдержавшие шагов. В густых городских сумерках фонарю в их части улицы вздумалось погаснуть. Окнам в доме напротив вздумалось не светить. Всем, кроме одного, приглушённо-красного. От алого отблеска, дополненного теряющейся в дали пустынной улицы вереницей фонарей, глаза у Роберта показались морем, в котором тонут корабли и птицы, а на дне помигивают огнями древние подлодки и русалки. Роберт был намного ниже и в тысячу раз слабее, нежнее и красивее. И пришло же в голову, что Джек никогда больше не увидит никого столь же очаровательного. Но он бы не сделал ничего. Не посягнул бы, не решился бы, о нет. Только околдовано всматривался в мягкую и милую, плавно изогнутую линию рта.

Роберт сам его понял, или понял что-то своё, но Роберт сам его поцеловал. Пошатнувшись, мягко подался вперёд, прижался к губам. Джеку осталось только коснуться сложенными пальцами его подбородка, удерживая и направляя, ловя его удивлённый, краткий и сладкий вздох и какое-то неуловимое слово. «Прикоснись ко мне»: Джек целовать умел, ненавязчиво и легко. Через силу оторвавшись, вернулся, тихо поцеловал ещё в уголок прекрасного рта и в нежную щёку под глазом, боднул лбом, со слезами улыбнулся в посеребрённые глаза, прошептал неуловимое слово и поскорее отпустил, развернулся, сбежал по ступеням, ушёл навстречу Красному морю. Сердце тревожно колотилось, приятно и тяжело болело, дышалось глубже, прерывисто, с росой. Простое и нежнейшее желание, наивная мечта осуществились, может быть.