Semper fi (2/2)
И он ждёт дома, на другом берегу Карибского моря. За горами и пустошами, за километрами миль штатов, крыш и дорог. Алекс не вдавался в подоплёку своего чувства, не задавал себе за ненадобностью неудобных вопросов, но в глубине души, а может и не очень глубоко, а может просто, по-детски, по-щенячьи, таил мечту, которую его друг Вудс не понял бы. Смешно это, а всё-таки. Алекс знал. У них в ЦРУ такое водится. Пусть он всего лишь полевой агент, цепной пёс, оружие, но он ценен и высок уровнем допуска. Работа его важна, он может совершить подвиг, может спасти, если доведётся, всё государство, а то и мир. Более того, это спасение, если доведётся, могут ему поручить. Ему лично. А раз ставки настолько высоки, то его, как посвящённого, поднимут до высот небесных. И он сможет… И он будет… Даже представить это не получается, но в теории возможно! Он заговорит с самим президентом. Получит некую важнейшую информацию из его рук, из его золотых уст. Заглянет ему в великолепные мудрые глаза, чтобы президент убедился, что может этому агенту — лучшему из наших агентов — доверить и свою жизнь, и свою страну.
Да, наивно. И всё-таки была у Алекса мечта, милая фантазия — быть представленным президенту. Пусть это будет секретно и никто, кроме них двоих да ещё кучки агентов безопасности, об этом не узнает, пусть отец не похвалит. Но сам Алекс унесёт на дно души невероятную награду. Какая ещё ему награда? Деньги? Почёт? Пока он на службе, он всем необходимым обеспечен, а в излишнем не нуждается. Получить благодарный взгляд лучшего в мире человека, послужить ему, защитить и вновь это пресловутое «отдать жизнь». Да, отдать, и свою, и миллион чужих, и миллионы роз.
Но ступая на теплую, незнакомую, пыльную землю, пронзительную в южноамериканской тоске, Алекс почувствовал что-то вроде сожаления. Наверное, впервые за свою карьеру. В детстве жалко было первого убитого медведя, жалко лосиху, увязшую в ледяном крошеве болота, а больше никогда и никого. Алекс ступал осторожнее по вытоптанной траве, по сухим цветам и крошащимся камням мостовых. Прислушивался к однообразной народной музыке, источаемой распахнутыми дверьми. Присматривался к домам, напоминающим древние, заброшенные и вновь заселенные крепости, облизанные тысячами влажных ветров: углы выскоблены и сглажены, пороги избиты, стены тащат слои буро-зелёной пухлой краски, а все окна открыты, и из каждого льётся жизнь с потоками слов на другом языке. Совсем не так, как в Америке. Пятнистые кошки повсюду, дети в проулках, как чумазые чертенята… Алекс поднимал взгляд и видел скалистые холмы поросшие травой и кустами, все облепленные элементарным счастьем, тянущим тонкие, привыкшие к работе руки к приглушенно-жёлтому, словно слабая лампочка, солнцу.
В воздухе скользили коричневые мотыльки, обжигались об коптящие двигатели допотопных машин и сгорали. Пахло оливковым маслом, вином, и всем на свете, чем пахнут блошиные рынки и старые псы. В переполненном воздухе носилось что-то пьянящее, обещающее короткую жаркую жизнь и лёгкую быструю смерть. По коже полз огонь, не обжигающий, змеился капельками бронзового пота, ручейками стекающего по вискам. Мок ворот рубашки — дышать труднее. Однообразная музыка всё громче, стены горячее, а сердце всё томительнее билось… Уж не влюбился ли Алекс? Определённо нет.
В душный ранний вечер они втроём — Алекс, Вудс и Боумен — пришли к месту встречи, в маленький бар, где у Алекса тут же закружилась голова от винных испарений. Несколько пьянчуг у стен, бедная, дышащая на ладан, но обещающая простоять ещё бог знает сколько обстановка, «puta capitalista», вышагивающая туда-сюда и парень по имени Карлос, тот самый подпольщик, обещавший провести их на виллу Кастро.
Алекса подташнивало от вездесущей музыки, от лезущего в горло и в голову дыма, и это странно, уж сколько Алекс слышал грохота и дышал пожаров. Он закрывал глаза. Вспыхивала спичка, звучала музыка и всё повторялось. Вудс был рядом. Наверное, замечал, что Алексу нехорошо, потому как всегда поддерживал, подбадривал, часто посматривал, ловил взгляд и начинал движение, будто хочет прикоснуться, но, опасаясь того, чего всегда опасался, не завершал его. Алекс больше знал, а ещё больше угадывал о его потаённом, неосознаваемом, должно быть, волнении.
В одну минуту завертелась активная фаза их миссии. Их раскрыли раньше срока. Пришлось отстреливаться, прорываться через город с боем, убегать к назначенному месту, уезжать от полицейской погони на едва живом автомобильчике сквозь коричневую полумглу.
Авиационный удар произошёл в срок и местной военной полиции стало не до них. Началось вторжение, а они отправились на виллу Кастро, сквозь плантации и заросли бамбука. У них в запасе была ещё пара часов, чтобы затаиться, приготовиться и
наспех обработать полученные в перестрелке раны, привести в порядок оружие и перевести дух. Алексу — чтобы растереть в обожжённых пальцах сорванный цветок марипоса. И снова вперед. На высокую скалу, к полуразрушенной звоннице, у подножия которой кубинские дети воровали яйца из ласточкиных гнезд. Закатное солнце растекалось по облачному небу во всех оттенках розового.
С возвышения — самый быстрый и самый трудный путь к вилле. К большому богатому дому, где за тонкими стенами и ненадежной охраной надеялся остаться невредимым Фидель Кастро, беззащитный, наивный, проклятый. Алекс сам сказал напарникам, что сегодня их враг не уйдёт.
Жарко как в аду, повсюду огонь, грохот выстрелов и взрывов, кровь разорванных тел под подплавившимися подошвами армейских ботинок — ко всему этому Алекс привык бы, если бы можно было привыкнуть. Если бы можно было забыть о тишине и холоде строгих родных снегов.
Через несколько минут дом перелопачен до основания, а сам Кастро мёртв. Пытался прикрыться женщиной. Как подло. И как верно, что Алекса это ни на секунду не остановило. Умерли оба. Мятежник упал, и Вудс вместо Алекса разрядил в него автоматную обойму, обезображивая труп. Мэйсон посмотрел на мёртвую девушку и с сожалением и брезгливостью отвернулся. Всё-таки женщин приходилось убивать нечасто. Бросил взгляд на Кастро. От того уже ничего не осталось. И это был властитель мира? Мене, текел, упарсин<span class="footnote" id="fn_4470328_1"></span>.
И снова они прорываются, стреляют, задыхаются огнём, петляют в высоком сахарном тростнике, бегут и бегут, потому что, как бы ни была сильна авиация, Куба уже оттеснила незадачливых захватчиков. Операция провалилась. Но главное сделано, а значит, это и было главным, и вся операция прошла успешно.
Кастро мёртв, и это такой подвиг, за который не жалко отдать и свою жизнь. И уж тем более свою жизнь отдать легко — бросить на ветер, не задумавшись, не рассчитав — когда от этого зависят жизни друзей… До спасительного самолёта они добрались, но взлётная полоса целиком простреливалась и была перегорожена вражескими грузовиками. Если бы Алекс не спрыгнул из открытого люка секундой раньше, Вудс прыгнул бы секундой позже. Прыгнул бы, прикрыл отступление товарищей, а сам остался бы и погиб — без президентского рукопожатия, без почестей, салютов и медалей, но зная, что заслуживает их как никто другой. Фрэнк погиб бы, спасая других, и тогда Алексу пришлось бы потерять своего друга, настоящего героя, и кричать его имя вслед, мешая слова любви и верности с проклятьями. Пришлось бы из невольно взятого на себя обязательства вернуться домой и дальше, годы, терзаясь от благодарности, стыда и горя, жить, разбивая кулаками стены, жить, напиваясь где-то под вечер в баре и рассказывая не нюхавшим пороха сослуживцам, со слезами и горечью, о своём настоящем брате, отдавшим жизнь, и жалеть, что сам оказался недостаточно отважен и храбр.
Но Алекс оказался и отважнее, и храбрее всех. Напиваться под вечер в баре и разбивать кулаками стены не его удел. Секундой раньше, чем Фрэнк, он сорвался, кубарем прокатился в каменистой пыли, поднялся и со всех ног побежал к примеченной неподалёку зенитке. Отчаянной стрельбой он расчистил путь, чтобы самолёт мог взлететь. Чтобы у Фрэнка не было основания за ним возвращаться. Ведь основание и обязательство Фрэнка теперь — спастись, мешая слова любви с проклятьями и слезами, вернуться домой. На президента, салюты и медали Вудсу наплевать, для него важнее лучшего друга нет ничего, вот и придётся Фрэнку жить и помнить, чтить и горевать, что он оказался недостаточно отважен и храбр. Придётся набить на пылающей коже предплечья «всегда верен» в память о друге. Не забыть, не отпустить.
Дело сделано. Что дальше? Патроны кончились. В рукопашную Алекс продержался недолго. Напали сзади, оглушили. Темнота. И отныне и впредь только боль.