Часть 4 (1/2)

Кристина «Бист» Блэк

Я чувствую, что матрас подо мной сегодня… какой-то очень мягкий, без всяких пружин, которые упорно тычутся мне во все нежные места. Поэтому, перекатываясь на другой бок и сладко потягиваясь, я не могу сдержать блаженного выдоха. Я очень хорошо выспалась сегодня. И, когда я сажусь на кровати и продираю глаза, до меня доходит, почему. Видимо, нам с чифом, пьяным в дупель, было как-то не до разъездов, так что решено ехать было к нему. Его самого, впрочем, я не вижу, но, стоит мне кинуть взгляд вниз со второго яруса, где и стоит его роскошный траходром, он обнаруживается внизу — на диване спал, видимо. Он тоже сладко и даже с хрустом потягивается, трёт небритое лицо.

— Это была великолепная ночь, Бист, — довольно резюмирует он хриплым со сна голосом.

— Удваиваю, — соглашаюсь я с кивком. — Траходром твой, конечно, шикарен, но мог бы, что ли, и рядом лечь.

— Мы слишком разнополые для этого, — ай, стервец, вот вовремя припомнить решил.

— Негоже как-то хозяина на диван выселять, — я подхожу к перилам и опираюсь на них локтями. Одежда на мне так и осталась со вчера, так что стесняться мне нечего. Артур то ли не раздевался тоже, то ли уже успел одеться, но в любом случае он направился на кухню.

— Вам, миледи, можно всё. Как насчёт похмелиться? У меня есть волшебные таблеточки и, кажется, есть пиво, — предлагает он, заглядывая в холодильник.

— Давай всё и сразу, можешь хоть в один стакан, — голова после вчерашнего, естественно, дубовая, но есть и положительные стороны — спала я, как убитая, и весьма долго. И второе утверждение подтверждено временем на экране моего телефона — уже практически обед. Артур же ставит нам по бутылке пива и достаёт блистер с какими-то чёрными таблетками. Когда я спускаюсь вниз, он высыпает мне в ладонь две «волшебных таблетки», а себе четыре, после чего велит выпить их залпом и не жевать. Снадобье его, к слову, совершенно безвкусное, а пиво у него вообще понтовое — настоящее японское «Асахи Супер Драй». И действительно, через двадцать минут похмелья, как не бывало.

— Отлично вчера оттянулись, да вот только до Альварес не дошли, — сетует Редвуд. — Ну, исправимо.

— Да главное, что посидели хорошо, — я прикладываю к виску холодную банку. — Из того, что я вчера ещё помню — славно поговорили вчера. Спасибо, что выслушал. Оказывается, мне было надо кому-то наныть три ведра и сковородку.

Я невесело усмехаюсь.

— Всем нам иногда надо кому-то что-то наныть. Нытьё сильно недооценено, — он пожимает плечами. — Хочешь позавтракать? Давай я сварганю нам что-нибудь.

Он снова идёт к холодильнику и, когда он его открывает, я вижу, что он набит органикой. И достаёт Артур оттуда настоящие яйца, нормальный сыр и, кажется, овощи.

— Я только за, Чиф, — я проверяю телефон.

— В таком случае, думаю, омлет тебя устроит, — он встаёт к плите.

— Помощь нужна? Могу порезать что-нибудь, могу взбить, мои-то руки не режутся и не устают, — предлагаю я.

— Позволь мне быть похмельным, но радушным хозяином, — ясно, на кухню меня не пустят.

— Ну, смотри, если что, предложение всегда в силе, — я открываю календарь и тяжко вздыхаю. — Скажи мне, Редвуд, знаешь ли ты, где похоронен Джонни Сильверхенд? Извини, что я сразу с утра с мрачняка, просто мне нужно заехать в пару памятных мест сегодня.

— Не извиняйся. Он похоронен в городском колумбарии, его место ты найдёшь сразу — оно там недалеко.

— Нет, где он по-настоящему похоронен, — я устало тру лицо ладонью. — Я сама его хоронила.

Артур оборачивается ко мне вместе со сковородкой, перекладывает мою порцию омлета в тарелку и двигает её ко мне, после чего ставит рядом с тарелкой чашку кофе и кладёт мне вилку. Я благодарю его глубоким кивком, а он отворачивается и начинает готовить уже себе, бурча что-то о том, что воздавал почести куску искусственного мрамора в колумбарии.

— Но в колумбарий мы тоже заедем, — я приподнимаю уголки губ.

— Как скажешь, миледи, я абсолютно свободен до пятницы.

Завтракаем мы под болтовню. Обсуждаем всё на свете — новости, фиксеров и их дела, наш новый, если так можно выразиться, «трейдмарк» под гордым названием «Грим Бист». А я говорила, что имя Грим Рипер ему подходит, как нельзя лучше, хотя, получается, второе слово отвалилось и теперь смысл абсолютно похерен. Потому что какой же он хмурый, если постоянно улыбается и шутит… С другой стороны, под шлемом этого не видать. Обсуждаем грядущую покупку «Императора», я на экране планшета Артура помечаю, где хочу видеть те самые красные акценты. Обсуждаем закупку оборудования — мы точно хотим продолжать работать в тандеме и нам бы обзавестись двумя навороченными гарнитурами, чтобы по ним переговариваться по защищённому каналу. В общем, всё снова скатилось в работу, но я лично не против, да и Редвуд, вроде как, тоже.

К часу дня мы выкатываемся из дома — Артур даже надевает траурный костюм и забрасывает меня в мотель ненадолго, чтобы я тоже сменила прикид на что-то поприличнее. Но тоже чёрное. Сегодня пятое августа… херовый день.

Мы заезжаем по пути в пару мест — на мой вопрос, где купить настоящие цветы, Артур без лишних вопросов везёт меня в Чартер-Хилл. Я покупаю пышный букет орхидей, Редвуд же берёт букет лилий, а после мы заезжаем в местный не менее фешенебельный магазин, чтобы купить там странный набор — пластиковые стаканчики, белую текилу, апельсиновый биттер, сироп агавы, тёмное мексиканское пиво и перец чили. Её любимые цветы и его любимый напиток.

— А, коктейль «Джонни Сильверхенд». Хм, никогда не пробовал, — отмечает Артур.

— Я никогда не понимала, как он это пьёт, — качнула я головой.

— Согласен. Это звучит… очень необычно.

— Это звучит, как смесь бульдога с носорогом, — хмыкаю я в ответ.

— Или бобра с яблоком, — вот это сравнение выбивает из меня смешок.

Сначала мы едем в колумбарий — хотя бы потому, что он находится в черте города. И я едва не пропускаю «могилу» Сильверхенда, по сути, пустую плиту, но, если бы я не думала о другом, я бы действительно об неё споткнулась и не прошла мимо. Рядом с плитой были зажжены относительно свежие свечи, лежала пара пластинок «Самурая» и прочие приятные памятные безделушки.

— Он был бы рад, что его помнят, но сто процентов бы бухтел, что делать это надо немного иначе, — хмыкнула я, присаживаясь на одно колено. — Например, ежегодно в его честь подрывать какое-нибудь здание «Арасаки».

— О, народ пытался, — ответил Артур, кладя свой букет лилий к куче остальных «подношений». — У него были подражатели. Гораздо менее удачливые, чем он сам.

— Если то, что с ним произошло, можно вообще считать удачей, — вздохнула я, кладя орхидеи себе на согнутое колено и доставая пластиковый стаканчик, чтобы оставить перед могилой текилу. На «выпить» где-то там. И, подумав немного, Артур достал из своего жестяного портсигара папиросу и положил её на стаканчик сверху. — Выпить и закурить. Самое оно для тебя, однорукое ты чудовище.

Артур негромко крякнул, и я обернулась к нему — он всё ещё вертел в руках одну веточку лилий.

— Идём дальше, — согласилась я с его безмолвным вопросом, выпрямляясь и перехватывая орхидеи так, чтобы ничего не сломать и не помять. Дальше я дорогу знаю и сама — ноги буквально сами приходят к плите «Альтьерра Каннингем» с нацарапанным, видимо, когда-то рукой Джонни «Never Fade Away».

В такие моменты обычно принято говорить про «надеюсь им там, на небесах, хорошо вдвоём», но будем честными — Сильверхенду если и светила загробная жизнь, то, скорее всего, далеко не на небесах, а Альт вообще осталась в сраном чистилище под названием «киберпространство». С другой стороны, они вполне могут там быть вместе, я до сих пор понятия не имею, зачем Арасаки вывезли едва живого Джонни с руин разрушенной башни, единственное, что я знаю точно — это то, что потом они выкинули его труп на помойку. Как собаку, а не человека.

— Ты б нам обоим уши пообрывала, — полушёпотом обратилась я к могильному камню, касаясь его кончиками пальцев. — Если бы ты только тогда вышла на связь, хоть как-нибудь… Может, ему бы твоя оплеуха помогла. Иногда помогала же. Есть ли ты вообще там?.. До сих пор?..

Наверное, есть. Мне хочется думать, что есть, просто теперь она хотя бы свободна, а не заперта в массивах у «Арасак». А диким искинам в нашу сеть прорваться сложно, вот поэтому она и не даёт о себе знать. Но она в каком-то смысле жива, просто далеко.

— Я ещё приду, — зачем-то пообещала я, кладя рядом с плитой букет орхидей и делая пару шагов в сторону, уступая место Артуру, который, оказывается, всё это время стоял на очень почтительном расстоянии и молчал.

Редвуд положил рядом с моим букетом веточку лилии.

— Где бы вы оба ни были, вам никогда уже не будет больно, — хорошие слова.

— Это хорошая мысль, — согласилась я, хоть он и не ко мне обращался. Артур обернулся ко мне и слабо улыбнулся, отходя в сторонку, чтобы не мешать. — Сейчас поедем дальше, я покажу тебе дорогу. Дашь мне минутку?

— На свалку, я правильно понимаю? Конечно, я подожду тебя в машине, — он взглядом «попрощался» с плитой, кивнул мне и тихонько покинул колумбарий.

Я снова коснулась пальцами камня, который почему-то мой мозг решил идентифицировать, как «тёплый», хотя даже я прекрасно осознаю, что, во-первых, чувствительности у рук нет и очень давно, а во-вторых, искусственный мрамор, который всё это время был в тени, не может быть тёплым. Но ощущение всё не уходило, фантомно покалывая кончики пальцев.

— Ещё увидимся, Альт, — прошептала я прежде, чем уйти, не оборачиваясь.

Артур ждал меня в машине, как, собственно, он и сказал. На автомате меня потянуло назад — благо, этот «Аутло» был пятидверным, и никакой ебли с сиденьями не потребовалось. Закинув руку на спинку переднего кресла, я упёрлась лбом в подголовник.

— Хуёвый день, — заключила я. — Едем, чиф? Я покажу дорогу, но вообще последний раз, когда я там была, опознавательный знак был ещё на месте.

— Вот и приберёмся на могиле. Знаешь, традиция такая есть в памятные дни. У меня, правда, это уже отобрали.

— В каком смысле? — нахмурилась я, поднимая голову, чтобы на него посмотреть.

— В прямом, я не могу навестить могилы родителей. В десятых годах снесли кладбище. И, насколько я знаю, перезахоронением не заморачивались.

— Чем больше я смотрю на человечество, тем сильнее я понимаю, что нихера ни у кого святого не осталось, — качнула я головой. — Сочувствую. Правда.

— Спасибо, миледи, но моя мать всегда говорила, что в памятные дни мне стоит радоваться и помнить их. И не надо их навещать. Им не больно и им всё равно. Они погибли, когда мне было четырнадцать. Я, кстати, на несколько месяцев моложе Сильверхенда. Ну, если это когда-либо было интересно, Бист, — его тон мягкий, спокойный, но не вкрадчивый и не ехидный, как обычно.

— Вот как, — хмыкнула я. — Прошаренная мама у тебя была. А я своих совсем не знала. Выросла в Найт-Сити в детдоме, его тоже уж под сраку лет назад снесли.

— Я рос в детдоме в Чикаго. Но из-за того, что меня сильно травили, меня перевели в Найт-Сити. Был тут один такой, при библиотеке. Ужас как давно это было. Здесь меня уже не травили.

— Не, у нас все были вроде… с головой в ладах. Больше от взрослых проблем было, — я прикрыла глаза, копаясь в воспоминаниях. — Мы с Альт вместе выросли. Она, если чего случалось, всегда мой мелкий несносный зад выгораживала. Мне казалось, что она вообще всё может — нас несколько раз отпускали даже после того, как буквально со стащенным за руку хватали.

— О, а я её помню, я её видел. Я очень рад, что она у тебя была. Ну, тогда, — он всё ещё спокоен, как горное озеро, и смотрит исключительно на дорогу.

— Я тоже рада, — коротко усмехнулась я. — Она мне подарила жизнь, которой у меня никогда не было. Она меня была всего на пару лет старше и к тому моменту, когда я выпускалась, уже себе сделала и имя, и деньги у неё уже хорошие водились. Даже по меркам Найт-Сити. Сказала «успеешь ещё говна хлебнуть, а пока учись, тебе пригодится». И никогда не рассказывала, откуда деньги берёт… Говорила, какие-то нетраннерские шабашки.

— Ну да, они всегда в цене были. Сейчас хороший нетраннер — на вес золота. Но каждый третий кретин считает себя хорошим. И мрут, как мухи, — он глянул на меня в зеркало заднего вида и слабо улыбнулся — больше глазами.

— Никогда не понимала этих нетраннерских приблуд, — качнула я головой, хмыкая. — Я не понимаю, как бить морду, когда вы не стоите друг перед другом. А у них там какие-то игры в шахматы на выживание. Кому мат поставили — тому мозг и расплавило.

— Что-то вроде того. Кто первый успеет написать строчку кода, который обнулит противника, тот и Царь Горы. Хочу научиться, выглядит полезным. Двери вскрывать, камеры всякие, противников…

— Хочешь стать совсем уж бесшумной смертью во плоти? — криво усмехнулась я.

— Типа того. У меня довольно узкая специализация. Это и может стать моим концом.

— Вот тут сьезжай, — встрепенулась я, обратив внимание, что мы уже близко, и практически высунулась вперёд, чтобы указать Артуру на самодельный крест. — Нам вон туда.

Он сделал ровно то, что я сказала, и совершенно проигнорировал тот факт, что «Аутло» смачно шкребанул пузом обо что-то. С меня проверка машины после того, как мы вернёмся в город… И что-то мне подсказывает, что мы опять сегодня налижемся. По крайней мере, мне хочется. Благо, цирроз печени мне пока не светит. И вообще, не разогнанная печень Сильверхенда как-то пережила до самой его смерти попойки шесть дней в неделю из семи…

Артур Редвуд

Мы выходим из машины и секунд тридцать просто смотрим на всё это. Я открываю капот, чтобы достать оттуда пару щёток. Они, в общем-то, только для «Аутло», но, думаю, мы сможем прибраться и ими. Я сметаю мусор подальше от могилы, иногда приходится мусор переносить. Блэк занята тем же самым. Через какие-то полчаса на это смотреть легче. Мы сами, правда, несколько устряпались, но нас обоих это нисколько не смущает. Я протираю руки влажными салфетками и выставляю бутылки на капот машины. Тут мешать будет удобнее, чем на весу. Жестами предлагаю салфетки Бист. Она протирает руки и мешает три «Джонни Сильверхенда». Это не уютное молчание. Скорее, это минута молчания. Я прикуриваю папиросу, задумчиво рассматривая, как сварен крест из труб. Жил, как легенда, умер, как легенда, похоронен на свалке. Блэк не отвлекается от своего занятия, отмеряя точные количества то биттера, то пива. В эту пасмурную погоду у меня возникает мысль, что словно само мироздание оплакивает павших. А мы живы.

На её одежде пыль и грязь. Одежда не по размеру. На свету поблёскивают протёршиеся суставы рук, видимо, раньше они были окрашены, но она стоит ровно. Я не мешаю ей, я просто надеюсь, что не начнёт моросить. И вот коктейли готовы. Один ставится у креста, один берёт она и один получаю я. Мы стоим над могилой и нам обоим нечего сказать. Вернее, так много всего, что, как мне кажется, ни один из нас не может определиться. Пьём мы залпом. Я бы, конечно, пошутил, что теперь я знаю, каков Сильверхенд на вкус, но сегодня и сейчас это будет крайне неуместно.

Блэк садится на корточки перед могилой, а я предоставляю ей личное пространство. Прикуриваю ещё одну папиросу и задумчиво верчу в руках другую, чтобы положить её на стаканчик для Сильверхенда. Она бросает на меня быстрый взгляд и одними губами просит прикурить. Я вручаю ей папиросу и наклоняюсь, чтобы дать ей огня. С первой затяжки она чуть давится с непривычки, я кладу ему папиросу на стаканчик и отхожу на пару шагов. Я был на нескольких его концертах — тогда ещё, и никогда не думал, что буду стоять на месте его захоронения. Он был символом. Революция во плоти. Лично я его не знал, а самое близкое я был от него метрах в семи. А теперь между нами меньше метра. Моросить всё-таки начинает. Я просто перехватываю папиросу, чтобы её случайно не затушило. Блэк делает то же самое.

— Погода мерзкая, — резюмирует она, вздыхая и поднимаясь на ноги. — Поехали отсюда, Чиф?

— Домой? — я иду убирать бутылки обратно в пакет. Думается, сегодня мы их допьём. Может быть, за исключением чили — его доедать мы не будем. А я бы воздержался от биттера.

— А ты где предпочитаешь нализываться, если у тебя, конечно, есть настрой составить мне компанию? — эта боль скоро выльется, и, как мне не хочется пошутить про то, что я бы поехал в «Арасака-Тауэр» и нализывался там, сейчас время явно совсем неподходящее. Так что я прикусываю свой длинный язык и, убрав пакет под капот вместе со щётками, я усаживаюсь на водительское сиденье. Она садится рядом со мной. «Аутло» второй раз царапается днищем. Фу, какой неприятный звук. Какое-то оно всё, я не знаю… Тяжёлый день.

Добраться до Глена занимает час. И это при условии того, что я гнал. И всю дорогу мы молчали. Вполне комфортно, нам обоим было, кого помянуть и о чём подумать.

Квартира нас встречает теплом, сухостью, приятным запахом. И пресловутым уютом. Что напоминает мне о том, что мы всё ещё живы. Мы проходим на кухню, Блэк садится за кухонный островок и разгружает наш пакет на стол. Я достаю бурбон и бренди, нарезаю нам закуску, ставлю блюдо фруктов, как водится. Опорожняю пепельницу и сажусь, наконец, напротив моей визави.

— Ещё одна ночь тут — и я передумаю уезжать обратно в «Кабуки», — хмыкает Блэк.

— Отличная мысль, давай так и поступим? — моментально ориентируюсь я в пространстве. — Мне кажется, никому из нас сегодня не стоит оставаться наедине со своими мыслями. Не тот день.

— Не тот, — эхом отзывается Бист.

Я разливаю нам напитки. Зажёвываю кусочек сыра, чтобы хоть что-то было в желудке, и пьём мы, не чокаясь. Разговор начинать… сложно. Но, как мне кажется, надо.

— Знаешь, мой отец сказал мне одну вещь. В тринадцать я его не понял, а до двадцати очень злился на него за это. Он сказал, что в памятные дни, или когда кто-то умирает, надо устраивать праздник. Что смерть надо чествовать и радоваться ей. Я не уверен, что я до конца его понял даже сейчас. Он говорил, что это переход из одного состояния в другое. В лучший мир.

— А ты веришь? — вопросительно кивает Блэк. — Во всё это. Ад, рай.

— Когда мы умираем, там только пустота. Там нет ничего. Ты просто… прекращаешь существование. Как будто выключили свет. Будто тебя никогда не было. Но это звучит не больно. И как-то приятнее, чем то, что какие-то рогатые чумбы будут тыкать в меня вилами, пока я варюсь в кипящем масле, не находишь?

— Наверное. Но тут ещё зависит от того, как умереть. Пуля — это хороший вариант, а бывает плохой… очень плохой, — она задумчиво водит пальцем по кромке стакана.

— Конечно. Но это будет конечно, боль прекратится. И страх. И гнев. Я бывал на проповедях Падре. А в приюте я успел прочитать Библию, Коран, Талмуд и даосские чтения.

— Зависит от того, как ты умер, — снова повторила она.

— Бист, мне всегда казалось, что смерть конечна. Что ты умер — и умер. Я никогда там не был, поэтому точно не знаю, поэтому не могла бы ты, пожалуйста, пояснить? — я стараюсь говорить мягко и понять её, потому что смысл её слов пока ускользает от меня.

— Видел рекламу по телику? Да что там по телику — её из каждого утюга транслируют. «Сохрани свою душу», — я киваю. — Арасаки придумали ей очень благозвучное название, но начиналось всё немного по-другому. Когда-то это был искин, который назывался «Душегуб» — он был создан для того, чтобы вылавливать нетраннеров, и не просто обнулять их, а… как бы выразиться… «высосать» из них душу и поместить её в киберпространство. Или ещё куда-нибудь. Его, как я узнала, когда-то сделала Альт. И Арасаки его на ней и протестировали. Через несколько дней после того, как её не стало, она написала мне. Попросила её не искать.

Я наполняю нам бокалы снова. Вот новости. А погодите-ка…

— А с Джонни вышла до боли мутная история. Штурмовали башню мы все вместе — я, ещё какой-то хер, которого зашибло ещё на подлёте, когда жара пошла, Бестия, Спайдер Мёрфи и Джонни. Одного, ясен хрен, зашибло насовсем, но нас осталось, как в том стишке про негритят, четверо. Но улетели только трое, потому что Бестия решила вместо того, чтобы затащить Джонни в вертушку, полюбоваться им, блядь, держа его одной рукой. Я настолько охуела, что просто, как загипнотизированная, наблюдала за тем, как он упал — я не успела его поймать — и прямо в руки Смэшеру. Он стрелял в него, но не насмерть. А потом из вертушки было видно, как его вывозят из-под завалов «Арасака-Тауэер», грузят в машину и куда-то везут. Куда — понятия не имею. Мне удалось только выследить машину, которая потом выбросила его труп посреди ебучего нигде.

— А четвёртая война была выиграна «Милитехом», город был занят тем, что боролись с последствиями облучения, — задумчиво тяну я.

— Угу, — кивнула Блэк, осушая свой стакан. Я сразу наливаю ей ещё. И пью свой. — И в некрологах написали, что он остался под завалами «Арасака-Тауэр». И я всё думаю, зачем этот пиздёж и зачем он им был нужен? Вряд ли бы он им что-то внятное рассказал — так, прокатил бы на хуях пару раз перед тем, как ему пулю пустят в лоб.

— И ты предполагаешь, что, возможно его казнили через «Душегуб»? — уточняю я на всякий случай.

— Я ничего не предполагаю. Но если это действительно так, то это очень хуёвая смерть. При взрыве «Арасака-Тауэр» Мёрфи обвалила защиту «Микоси», где хранились все те, кого заперли там после «Душегуба», так что Альт, вероятнее всего, свободна… если до сих пор в каком-то виде жива. А Джонни там заперт. И что там «Арасака» с ним делает, я понятия не имею, но даже представлять не хочу — бешеный дед Сабуро никогда милосердием не отличался.

— Давай, наверное, сойдёмся на мысли, что даже если так, то у Сильверхенда нет нервных окончаний, боли он не чувствует, — я повожу плечом и наливаю нам ещё. Мне будет, о чём подумать завтра. И что поискать завтра.

— Я вообще не хочу об этом думать, — признаётся Блэк, проводя по лицу рукой. — Потому что если он и вправду там заперт, то я всё равно ничего не сделаю, чтоб ему помочь. Ну, бахну я «Арасаку», обвешавшись радиоактивными зарядами, как ёлка Рождественская, а толку?

— Бахать тогда надо в Японии. Что-то им вообще не везёт, как часто их «бахают» ядерными зарядами. Америка, СССР… Корея давно грозится, КНР вообще неизвестно, что сделали, — ещё более задумчиво тяну я, прикуривая свежую папиросу. Она жестом просит мою папиросу, и я ей её протягиваю. Она крепко затягивается, чуть кашляет в сторону и возвращает её мне. Понятно, почему она проигнорировала раскрытый портсигар и пластиковую зажигалку. Почему-то мне кажется, что до этого она никогда не курила. — Давай, наверное, пока действовать на территории НСША, а там что-нибудь придумаем, хорошо?

— Хорошо, — кивает она, снова залпом осушая свой стакан и доставая из кармана телефон. — Я напишу кое-кому… по поводу железок.

— О, у тебя есть свой человек? Это хорошо.

— Есть, — она кивает снова, набирая сообщение. — Познакомились в девятнадцатом году, в перерывах между моими контрактами у «Милитеха». Вылетел из биологического института — нечем было за учёбу платить, а он физически разорваться не мог. Пустила к себе, возвращаться всё равно не планировала, деньги ему отсылала. Он мне и предложил в морозильник лечь — ему был нужен доброволец, чтобы после окончания универа на него обратили внимание кто-нибудь пожирнее. А сейчас вон, уже мужик седой, большая шишка в «Кан Тао»…

— Да, не говори, прошло каких-то пятьдесят лет, а он взял и поседел. Непорядок, — вяло шучу я.

— Негодяй, — вздыхает она согласно. Я тихонько хихикаю.

***</p>

Насосались мы знатно. И даже проснулись в одной постели. Между нами — баррикада из подушек. Интересно, откуда они взялись, если я сплю без подушки? А, они диванные, понятно. Даже не буду пытаться понять, что нам пришло в наши пьяные головы. Минералка, таблетки, пиво и завтрак. Ничего нового. Я отправляю Бист в душ, выдав ей футболку, шорты и халат, а сам принимаюсь за готовку. А чего бы ей действительно сюда не переехать? Надо будет это устроить. Ещё пара заказов, ну ладно, три, и финансово она местный кондоминиум потянет. Так что в душ я иду после неё. Наскоро бреюсь, обмываюсь, зачёсываю волосы назад и уже на кухне снова сажусь напротив неё.

— Утра, чиф, — здороваются со мной. Она тянет ко мне кулак. Ух ты, я вырос! Круто. Я касаюсь своими костяшками её костяшек.

— Доброе утро, Бист. Слушай, я тут подумал, а переезжай-ка ко мне? Столько времени сэкономим, удобнее будет. В общем, я всё решил, сейчас поедим и поедем за твоими вещами. Да ладно, я всё решу, да ладно, не кипишуй, — я строю задумчивую физиономию.

— Никакого кипиша, — пожимает она плечами, отпивая кофе. — Но злоупотреблять твоим гостеприимством я тоже не хочу. Ты не в курсе, может, где-то тут сдают что-нибудь похожее?

— Насколько мне известно, пока нет. Сама понимаешь, хороший район, все дела, давай-ка ты для начала поправишь своё материальное положение. И вообще, что за дела — ты пытаешься от меня съехать, ещё не въехав ко мне! — я надуваю губы. — Бист. Мы тут друг другу не помешаем, квартира достаточно большая для нас обоих. Наша с тобой личная жизнь состоит из того, что мы с тобой пьём. Я пока не собираюсь это исправлять. Ни капли не заинтересован. Это тупо будет удобнее.

— Так я и не спорю. Просто стеснять тебя не хочу, да и кроме того, ты для меня уже дохера всего сделал, — она пожимает плечами и чуть отводит взгляд.