1. (1/2)

Ее руки цепляются за плечи Лелуша, как будто она тонет или падает, и только он может удержать ее в равновесии. Так и есть; он — ее якорь в бурном море сегодняшних эмоций, в котором Ширли рискует утонуть.

Она была безумно рада, что нашла в себе смелость пригласить Лелуша в театр, она строила планы: когда будет сидеть рядом с ним, сможет невзначай коснуться руки, когда будет садиться или вставать, сможет скользнуть ладонью по его плечу, а во время представления вместо пьесы будет любоваться его утонченным профилем. Они смогут разговаривать о чем угодно, и им никто не помешает — ни студсовет, ни учителя. Вечер принадлежал им двоим, и если бы Ширли вдруг решилась признаться, кто знает, что бы ответил Лулу?

Ширли была уверена, что ее ждет много счастья, а вместо этого — ливень слез и крови, и горной лавиной захлестывающее горе, и немой крик, вопросом застывший в глазах: почему? Почему Зеро убил ее отца?

Отец был добрым человеком. Он любил Ширли, старался порадовать ее даже такими мелочами, как билеты в театр, а в детстве Ширли думала, что, когда вырастет, выйдет замуж за папу… и он умер, потому что его завалило, и он не смог выбраться. Ширли позвонили, чтобы она опознала тело — она видела, она все это видела, и это будет сниться ей по ночам каждый день.

Дождь льется по лицу вперемешку со слезами, холод пронизывает тело до дрожи, волосы и платье промокли насквозь, и поэтому тепло тела Лелуша кажется солнечным лучом среди темноты. Он пришел спасти ее, как сказочные принцы спасают своих принцесс, он пришел за ней, он опоздал, но пришел!

Его губы не сразу отвечают на ее поцелуй, но отвечают. Это отчаянный поцелуй, это исступление, это мольба о спасении, это любовь настолько сильная, что даже боль от потери отца отодвигается на второй план. Ширли всегда мечтала поцеловать любимого человека под дождем, только не при таких обстоятельствах, но…

Лелуш обнимает ее, прижимает к своей груди, словно защищая от всего мира, закрывая собой, утешая, покачивая в объятиях. Ширли долго не отпускает его, она бы вечно стояла, слившись с ним в поцелуе, но он первым тактично и аккуратно размыкает губы.

— Ты простудишься.

Ей на плечи ложится его куртка. Волосы Лелуша тоже насквозь мокрые, и рубашка его моментально намокает, прилипая к телу. Через тонкую белую ткань видно все: острые ключицы, подтянутый живот, соски… у Ширли становится сухо во рту. Она не должна думать об этом, когда потеряла отца. Она не должна хотеть этого. Это безумие.

И все же.

— Лулу, — умоляюще шепчет Ширли. — Проводи меня в мою комнату.

***</p>

«Ты уже встал на путь хаоса?» — голос Кирихары Тайзо звучит в ушах колокольным звоном. Путь хаоса. Лелуш знал, что он делает — он спустил курок в лицо родного брата, и его приказы расставляли на доске не шахматные фигуры, а живых людей. Лелуш не чувствовал себя убийцей, когда на мониторе один за другим высвечивалась пометка «lost», не чувствовал себя убийцей, когда выстрел в голову Кловиса превратил принца в то, во что тот превратил японцев в гетто Синдзюку — в кровавое месиво, не чувствовал себя убийцей, когда видел взрывающиеся найтмеры, зная, что в них — люди… Он знал, на что идет. Он знал, что пострадают невинные. Но что это затронет кого-то из студсовета — Лелуш не предполагал. Он старался планировать все, учитывая местоположение ребят, но не учел их родственников. Как-то в голову не пришло. А если бы пришло — что он, собирал бы досье?

Лелуш продвигается по пути хаоса, когда целует Ширли. Когда обнимает ее. Когда дает ей надежду — она любит его, Лелуш это понимал, но не хотел, чтобы Ширли думала, что ее чувства взаимны. Он не хотел причинять ей боль, но это было необходимо. Эта боль не смертельна.

У Ширли — стресс, она не может мыслить здраво. У Лелуша тоже — стресс, только с другой стороны. По его вине гибли люди, но он сам тоже рисковал погибнуть, и не раз: стрелять должен только тот, кто готов быть застрелен. Можно снять этот общий стресс самым простым способом, неважно, что к Ширли у него нет никаких чувств, кроме дружеских.

Можно закрыть глаза и представить, что он целует Нанналли. У Нанналли такие же длинные волосы (хотя волнистые и более мягкие), однажды Нанналли станет такого же роста, ее грудь будет такого же размера, такой же мягкой, пышной и округлой, и… черт, он не должен был увлекаться.

Отчасти Лелуш отдает Ширли пиджак намеренно, чтобы промокнуть под дождем и привести себя в норму — тот же холодный душ. Теперь лучше всего попрощаться с ней, пока он не натворил еще худших глупостей.

…конечно, он творит еще худшие глупости. Лелуш все дальше и дальше на пути хаоса, потому что берет Ширли под руку, чтобы проводить ее к ее комнате, зная, зачем его об этом попросили. Соседок Ширли нет, и путь хаоса движется прямиком к ее постели.

Проклятье, ее постель розовая. Нежно-розовое покрывало, розовая подушка, плюшевый мишка у изголовья — даже Нанналли выбирала другие цвета для оформления комнаты и не спала с мишкой. Нанналли пришлось повзрослеть слишком рано, Лелуш был бы рад, если бы ее постельное белье было в пастельно-розовой гамме и если бы она обнимала мягкую игрушку, засыпая. Может, подарить ей медвежонка? Или она рассердится, решив, что брат считает ее ребенком — не покажет этого, но рассердится? Нет, скорее ее рассердила бы кукла, а медвежонку Нанналли обрадуется…

— Лулу… — он слышит шепот Ширли на своей шее. Она тянет его к этой невыносимо розовой кровати, и он повинуется — раз встал на путь хаоса, то почему нет?

Убить отца одноклассницы. Переспать с той же одноклассницей, представляя свою сестру. Что может быть хуже?

Всегда есть, куда падать.

***</p>

Лелуш заботливо и бережно укладывает Ширли на кровать, и начинает нежно целовать ее шею, спускаясь ниже, к груди. Обхватывает губами напряженный сосок, лаская второй пальцами. У него длинные тонкие пальцы — Ширли не раз любовалась его руками. Ее грудь больше его ладони, но так, наверное, хорошо — мужчинам же нравится большая грудь?

А если ему не понравится? У Ширли это впервые, как бы она ни старалась делать вид, что во всем разбирается. Или наоборот, хорошо, что так? Мужчинам приятно быть первыми. Может, после Лелуш предложит ей встречаться? Может, это станет переломным моментом и отправной точкой?

— Да… не останавливайся, — шепчет Ширли, выгибая спину, когда пальцы Лелуша проникают под ее трусики. Он уже снял ее юбку, ее блузка задрана кверху, его брюки лежат рядом с ее туфлями. Она горячая и мокрая — ни разу она не была такой мокрой. Собственные пальцы не приносили ей столько удовлетворения, сколько живой настоящий Лелуш.

Как же он нежен с ней, как же приятно чувствовать себя настолько важной кому-то, как же чудесно осознавать, что любимый человек взаимно любит тебя — Лелуш любит ее, это понятно по его касаниям. Не прикасаются так благоговейно к нелюбимым.

***</p>

Если закрыть глаза…

Нанналли лежит под ним, вся открытая ему, беззащитная, умоляющая взять ее, и он берет, повинуясь желанию своего ангела, но медленно, не сразу, нельзя спешить. У нее такая чудесная грудь, пышная и упругая, пахнущая чем-то сладким. Ее кожа на вкус как молоко, она тугая и узкая внутри, он будет ее первым, и поэтому должен вести себя особенно нежно. Он должен доставить ей удовольствие — своей императрице. Он должен сделать все, как нужно — целовать, ласкать, гладить, срывая с ее уст сладкие томительные стоны.

И, когда она готова, и он готов, и его член уже возле ее входа…

— Лулу…

Как пощечина или отрезвляющий ушат холодной воды на голову. «Лулу». Нанналли не назвала бы его «Лулу». «Брат» или «Лелуш», но не «Лулу». Это сокращение имени никогда ему не нравилось, и Нанналли тоже — по ее лицу он видел, что сестра не в восторге ни от того, как Ширли зовет Лелуша, ни от собственного прозвища «Нана».

Проклятье.

Ширли.

Лелуш открывает глаза. Ширли смотрит затуманенным взором, полным возбуждения и страсти, ее грудь высоко вздымается, ее волосы разметались по подушке, она просяще приоткрывает губы, и если он войдет в нее сейчас — то окончательно поставит точку под своим приговором зваться лживым ублюдком.

— Лулу, — Ширли приподнимается на локте. — Я сделала что-то не так? — она заглядывает ему в лицо со щенячьей преданностью, и это выглядит жалко. Нанналли никогда не стала бы вымаливать любовь. Нанналли, даже лишенная возможности видеть и ходить, не потеряла королевской гордости.

Но Ширли — не Нанналли.

— Лулу, — зовет Ширли.

Он не заслужил такого ласкового голоса.

Интересно, что бы она сказала, если бы знала, что из-за него погиб ее отец?

— Я не могу, — сдавленно отвечает Лелуш. — Не сейчас. Когда у тебя трагедия… выглядит, будто я этим пользуюсь. Мы оба поддались порыву, но…