Часть 9. Отравление (2/2)
— Мы со зверем… проверить, станет ли плохо, если… — Поэт замолкает. То ли ему тяжело говорить, то ли стыдно, то ли все вместе. Стыд здесь абсолютно лишний: Огонек этих двоих уже много раз видел в компрометирующем положении. А вот знать, что именно произошло — лобзание или соитие — действительно важно, чтобы оценить масштабы катастрофы. Но, как бы то ни было, вряд ли речь идет о соитии: младший вампир не настолько самоотвержен, чтобы отдаться зверю так быстро. — …Конфуз, кабинет вожака… ковер теперь… не бежевый.
Значит, все идет по плану, и они посетили обитель Мердока МакАлистера. Это хорошо, даже отлично. Осталось понять, почему эти неугомонные чудовища решили распылаться страстью именно в кабинете главного льва. Звонит ли мальчик потому, что попал за свою провинность под горячую лапу? Если так, то на договор со львами можно будет не рассчитывать, а вот это в планы Огонька уже не входит.
— Что ты сделал?
Поэт едва его слышит, погребенный под лавиной собственных переживаний и боли. Речь его слишком прерывистая, каждое слово дается с трудом, мысли путаются. Единственная цель, на которой еще удается сосредоточиться — необходимость описать свое состояние как можно точнее.
— Вся кровь… вышла. К счастью… через рот, хотя я морально… и к другому отверстию. У меня так живот не болел… когда человек с гастритом…
— Oh, du bist ein ungezogenes kleines Kind!<span class="footnote" id="fn_29479167_0"></span> — не сдерживается Василий Павлович, предварительно, разумеется, прикрыв динамик рукой. Неужели все же соитие?! Да, поцелуй может навредить вампиру, но не до такой степени, что расписал мальчик. Дуралей и впрямь умирает!
— Понимаю няню… забеременела тройней. Беременные — самые сильные существа на планете… Базиль, что делать?
По-хорошему — надавать по заднице смоченными в чесночном соке осиновыми прутьями, но Василий Павлович никогда не был сторонником физических наказаний. К тому же, мальчик уже наказан собственной глупостью. Единственное, что Огонек может сделать для его воспитания — это не мчаться к нему сию секунду в попытке исправить чужие ошибки.
— Тебе нужна срочная очистка всего организма. Сколько времени вы, с позволения сказать, «экспериментировали»?
— Всю… ночь?
Огонек закрывает лицо рукой, приказывая себе не вспыхивать. Теперь понятно, в чем дело. Отравление в мизерных дозах не так опасно и вызывает лишь легкое головокружение и ощущение слабости. Но двум неразумным, разумеется, этого показалось мало. Они решили добиться определенного результата! Поэт только подтверждает его догадки:
— Сначала… эффекта не было… оборотни настояли… пока не получится…
Оборотни. МакАлистер. Что ж, он имеет полное право на получение подтверждения сказанных вампиром слов. Entschuldigung<span class="footnote" id="fn_29479167_1"></span>, Жан, но кто-то должен был стать жертвой. Значит, план все-таки удался.
— А своя голова у тебя на плечах есть? — интересуется Огонек для вида. Поэт затихает, вывернувшись в последний раз.
Огонек сосредотачивается, проникая в чужое сознание — в голове тут же отдает чужой болью. На мгновение Огонек видит распластанного на почему-то теплом кафельном полу Поэта, а затем видение исчезает.
Обезвоживание, или, что более вероятно — слишком большая потеря крови. Как Поэт продолжает разговаривать при этом — непонятно, но двигаться он теперь практически неспособен, и с каждой секундой слабеет все сильнее. В видении мальчик был один — сбежал, забился в угол, чтобы никому не показать свою слабость. Глупец! Как тогда оборотни убедятся, что эта слабость действительно есть? Еще и тратит время на пустые разговоры, когда должен звать на помощь тех, кто рядом!
— Но мы… долж… …нать!
— Ты и так знал, dummer Junge<span class="footnote" id="fn_29479167_2"></span>!
Огонек сжимает кулак — удлинившиеся когти рассекают кожу. Не терять самообладания. Это Поэт умирает, а не он. Смерть вампиренка всегда можно обернуть в свою пользу, пусть сейчас и не время. Если мыслить рационально, любой исход можно считать приемлемым. Все зависит от случая.
— Ты должен был предсказать это! — слышится вдруг словно издалека знакомый голос льва, который за насмешкой безуспешно пытается спрятать обеспокоенность. А вот и случай.
Вероятнее всего, двух идиотов разделяет лишь дверь, снести которую лев вполне способен. Надо лишь показать ему, что это единственный выход. Но Жан слишком упрям…
— Криз… прошу… не… сейчас! — голос Жана то затихает, то срывается на фальцет. — Ва… Па… Базиль…
— Включи громкую связь и помолчи.
— Зач...?
— Не перечь мне и делай, как я сказал, — Огонек не кричит, но в голосе его бушует рев стихии, способной уничтожить целый город.
Звук падения — ослабевший Поэт уже не может удерживать телефон. Главное, что перед этим он успел переключить на громкую. Василий Павлович говорил бы и так, но при всем своем хорошем слухе зверь может не расслышать важных деталей.
— …ключил.
Умница, мальчик, умница. Теперь все зависит от тупоголового оборотня и его умения понимать простые инструкции.
— Владимир, ты слышишь меня?
Кризалис удивляется голосу Огонька и сразу же осознает: случилось что-то действительно серьезное. Фонтан крови, выходящий из горла Поэта — зрелище, конечно, нелицеприятное, но разглядеть что-либо и расспросить вампира о его состоянии не получилось: тот так быстро куда-то рванул, что все предметы, находящиеся поблизости, снесло воздушной волной. Кризалис вообще еле его нашел: на такой большой скорости запах просто не успевает распространиться и осесть в пространстве.
— Прекрасно слышу, Палка Палкович.
Первые слова старшего вампира заставляют оборотня напрячься, последующие — замереть с бешено колотящимся от тревоги сердцем.
— Тогда запоминай, Владимир. Первое, что ты должен сделать — ОТОЙДИ ОТ ДВЕРИ. Так, чтобы наш друг не смог тебя почуять. Ты понял меня?
Да как Володю не почуять, если он пол борделя оббегал, лишь бы только Поэтушку своего непутевого отыскать? Вспотел так, будто только что из бани вышел. Но ладно, пот — это не страшно. Страшно — это кровь. Кризалис, отступив к стене напротив двери, быстро проверяет себя на наличие открытых ран. Тыкает себя изнутри в щеку: как хорошо, что все уже зажило. Повезло.
— Отошел, Василий Палыч.
— Хорошо, тогда слушай дальше. Наш друг сейчас не в состоянии сам открыть дверь, поэтому тебе придется ее выломать. Даже не думай делать это сразу, иначе он набросится на тебя и выпьет досуха. Отставь самоубийственные порывы: увы, вас обоих это не спасет. Ты умрешь от кровопотери, а его вновь начнет тошнить, и вся твоя кровь окажется, извините за подробности, смыта в унитаз.
— Так что делать-то тогда?
— Подготовь укрепляющий чай. Иван-чай, чай из ромашки или мяты, просто зеленый чай — любой, какой найдешь. Желательно, листовой. Добавь имбирь — опять же, если найдешь. Дай чаю настояться, затем добавь свежей крови: на 400 мл кружки — две чайные ложки в первую порцию и по одной во все последующие. Следи, чтобы все не вышло наружу. Когда вернешься с готовым чаем, перебей свой запах. Вылей на себя одеколон или бутылку алкоголя, неважно. На руки надень толстые перчатки. Жан должен чувствовать только запах чая, и ничего больше. Не подходи близко, когда он будет его пить. Закрой его снова так, чтобы он не смог выбраться. Возвращайся каждые два часа с новой порцией чая. Никого больше к нему не подпускай, это опасно. Когда Поэт сможет связно мыслить, и ты будешь уверен, что он на тебя не накинется, можешь его выпустить. Чуть не забыл, принеси ему солнечные очки, сейчас любой свет причиняет ему боль. Все понятно, или нужно что-то повторить?
Кризалис жалеет, что у него нет с собой блокнота и ручки. Ромашку он запомнил, Иван-чай, в целом, тоже — прямо будто в честь Вани назвали. Сколько там ложек крови надо добавить? Ай, ладно, на глаз всегда срабатывает. Нельзя терять время! А то сколько этот чай настаиваться будет, а Ваньку совсем не слышно уже, не откликается… Вдруг умрет? По-настоящему?!
— Я все понял, Палыч, я побежал.
— Перчатки, молодой человек!
— Да-да, и водкой облиться, я понял.
Зверь больше не отвечает — значит, действительно ушел. Огонек отключается и долго смотрит перед собой, приводя в порядок мысли. А затем невозмутимо возвращаются в комнату, в которой волк и лис уже успели закончить прерванное им. Вампир умеет быть незаметным, когда это нужно, сам он считает это, говоря языком молодежи, своей главной суперспособностью. Сколько существ сходились в сладострастных танцах, не стесняясь его присутствия — а он лишь наблюдал, не испытывая ничего, кроме эстетического удовлетворения от разворачивающихся картин бурлящей жизни. Некоторые соития действительно давали начало новой жизни, но не в случае двух мужчин — они лежат, вновь обнаженные и довольные, и капли семени, так и не найдя матку, стекают на простыни, смешиваясь с потом.
Сергей задумчиво водит по волосам своего избранника, доверчиво прижимаясь к нему спиной, и замечает в пустоту:
— Не знал, что вампиры могут иметь детей.
Значит, лис не только имеет хороший слух, но и понимает по-немецки.
— Не могут, — признает Огонек. — Но дети сами сваливаются на их голову.
Олег понимающе фыркает. А затем резко меняется в лице.
— Черт! — он подскакивает и начинает рыскать по комнате в поисках своих и Сережиных вещей. — Дети! Детей забрать забыли!
Глаза Сергея широко распахиваются — он пулей летит в душ, крича на ходу:
— Чур, за Лерой заеду я!
— Чего это ты за Лерой? — кричит Олег в ответ и так же бежит за возлюбленным в душ, таща на себе ворох одежды. — Ты ее уже забирал, Кирилл жалуется, что ты его не любишь!
— Я не помню адрес его садика! Надо было отдавать его туда же, куда и Леру!
— Ты сам говорил, что ее садик дерьмо!
— И правильно говорил!
Их голоса становятся менее разборчивыми из-за звука включенной воды, но Огоньку и так неинтересно их слушать. Он задумчиво, словно из желания чем-то занять руки, приближается к прикроватной тумбочке. В непристойно широко выдвинутом ящике — пачка невовремя закончившихся презервативов, а на самой тумбочке — фотография в рамке. Гордые родители держат на руках детей, явно усыновленных: лис не очень аккуратно прижимает к себе голубоглазую и светловолосую девочку лет семи, волк же удерживает на широких плечах кареглазого темноволосого мальчишку, сжимающего крохотными пальчиками погремушку.
Огонек слишком сильно сжимает рамку — по стеклу ползут уродливые трещины, а затем оно лопается, осыпаясь множеством осколков. Вампир брезгливо смахивает прозрачное крошево, а затем, неестественно улыбаясь, подушечками пальцев тушит ароматическую свечу, скромно стоявшую неподалеку. Когда мокрая рыжая макушка выглядывает из-за угла, пытаясь определить, что разбилось, в комнате уже никого нет.