Tears (Слёзы) (1/2)

——</p>

Дом наполнялся новыми для Сокджина запахами и звуками. Гул чужих голосов, напряжённая суета и общая атмосфера необычности — на его коротком веку подобное происходило впервые, и он пытался впитать в себя всё, что видел, слышал и чуял.

Это началось ближе к вечеру, когда его отец-альфа вышел из дома на закате, но Сокджин видел, что отец не отошёл далеко. Альфа мерил шагами землю во дворе и резко поворачивался в сторону дома, реагируя на особенно громкие крики. Сокджин тоже сжимался от этих душераздирающих звуков, прижимая к груди игрушку, сшитую для него папой. Прямо сейчас тот мучительно скулил и кричал, рожая Сокджину его младшего брата. Воздух в доме пах старшим омегой, его нежным феромоном, приправленным страдальческой горчинкой, его отчаянной болью, его кровью и отошедшими околоплодными водами.

В первые роды он принёс мужу только одного щенка, хотя омеги чаще всего рождали двоих, а некоторые, особенно плодовитые, и троих. Сокджин был его первенцем. Крохотный малютка-омега с большими глазами и милыми пухлыми щёчками. Несмотря на то, что Сокджин, родившись первым в их семье, не был альфой, его отец любил его не меньше, чем если бы его первенцем сразу стал будущий наследник рода. Сокджин был окружён любовью и заботой с самого своего первого дня, как только появился на свет.

Однако в день новых родов все забыли о трёхлетнем ребёнке, сосредоточившись на слишком важном и ответственном для семьи событии. Вокруг рожающего крутились знакомые опытные омеги, чтобы помочь справиться с бременем, и Сокджину там не было места, но он всё равно храбро стоял в проёме комнаты и следил за суматохой вокруг родительского ложа. Он изредка шмыгал носом, пуская редкие слёзы, потому что видел, что папе было очень больно, и потому что испытывал детскую обиду от того, что ему не разрешали подойти к нему ближе и хоть как-то помочь.

Старший омега кричал и стонал при схватках, но изредка, когда потуги отпускали, он поворачивал голову вбок и смотрел мутным взглядом на своего старшего сына, который наблюдал за ним. Сокджину хотелось разрыдаться в голос, когда он встречался с папой взглядом. Он не до конца понимал, что именно происходило, но отчего-то чувствовал, словно сама природа подсказывала ему, что то же самое когда-то в будущем придётся испытать и ему.

Когда в комнате, наконец, раздался громкий детский плач, Сокджин испуганно вытянулся и прислушался. Помогающие омеги расступились и малыш-омега увидел у груди папы крохотного младенца, обёрнутого в тонкую льняную ткань, местами пропитавшуюся влагой и кровью. Новорождённый щенок пищал и шевелил ручками. Старший омега обнюхивал его и нежно прижимал к себе руками.

Спустя мгновение в дверях появился отец и приблизился к кровати, он присел на край и осторожно потянулся носом к младенцу. Он опасливо обнюхивал щенка, пока его омега слегка скалил клыки, показывая своему альфе, что не позволит причинить новорождённому вред. Альфа удовлетворённо заурчал, признав щенка своим, и нежно поцеловал своего мгновенно успокоившегося омегу в щёку.

И только тогда все присутствующие вспомнили про стоящего в дверях Сокджина. Отец подозвал его к себе и поднял на руки, позволив подползти ближе к младенцу и тоже обнюхать его. Папа-омега слабой после родов ладонью погладил Сокджина по голове, поощряя его к знакомству.

— Познакомься с Тэхёном. Этой твой младший брат, Джини, он альфа, — мягко пояснил папа.

Младенец пах очень слабо, но Сокджин тоже понял, что это был совершенно новый аромат в их семье, больше похожий на строгий запах отца, чем на нежный запах папы. Сокджин уткнулся носом в ещё влажную макушку брата и прикрыл глаза, понимая, что уже любит его.

——</p>

Издревле люди в селениях жили согласно заветам предков, чтили традиции и не смели противиться гласу богов, которые были гарантом всеобщего благополучия и изобилия. Каждый, кто жил по этим законам, знал все повороты Колеса Года и чётко следовал соответствующим ритуалам, кропотливо исполняя каждую деталь. Больше всего Колесу поклонялись омеги, проживая свои жизни под его эгидой.

На Бельтáйн в начале мая, когда на всех холмах зажигались костры, юные, только что ставшие совершеннолетними омеги прибегали к кострам и прыгали через пламя, чтобы выведать, дадут ли в этом году боги им достойных и сильных духом альф. Считалось, что в пламени при прыжке можно было увидеть образ своего будущего. Всю ночь гудел пир и танцы вокруг Майского дерева, увешанного длинными разноцветными лентами. Под утро догоревшие угли и золу от костров разбрасывали по полям, чтобы задобрить землю в надежде на хороший урожай осенью.