2 (2/2)

Но что это?

Джекпот!

Под поребриком одиноко лежит голубой шнурок с ключами от Твоей квартиры и студенческим ID. Я резко наклоняюсь и подбираю связку и карточку. Это точно Ты! Твоя фотография и Твоё полное имя, которое я смакую на своём языке, как самый сладкий и вкуснейший десерт. А что это? Твоя электронная почта и номер телефона!

Это подарок судьбы!

Как же мне сегодня везёт! А Тебе, детка, повезло со мной - Твой рыцарь на белом коне вот-вот спасёт Тебя снова!

Мысли скачут как бешеные: Ты, я, Твои ключи, встреча. В таком состоянии мне только одна дорога – в Dad’s Damn Diner. Добравшись до своей минивэна, на стекло которой уже успели прилепить штраф за неправильную парковку, и сев за руль, я наконец, могу улыбаться так широко, насколько мне позволяет архитектура моего рта, и залиться громким победным хохотом, будто карикатурный опереточный дьявол, чувствуя, как всё внутри взрывается неописуемой гаммой эмоций: я чувствую облегчение, возбуждение, волнение, страх, триумф.

Я не могу успокоиться, и трясусь, как наркоман в абстиненции, которому пообещали новую дозу. А мой наркотик - Ты. И время до нашей встречи - вечность.

***</p> —Тысяча извинений! - Пролетаю вихрем прямо перед лицом профессора Олдриджа, сбив спесь с его с морщинистого лица еврейской наружности, и торможу только на своём привычном месте в аудитории, сбивчиво дыша и доставая ноутбук.

Тот молча изгибает густую графичную бровь, положив стопку книг и папку со сданными на прошлой неделе эссе.

— Анфан террибль. - На ломанном французском вздыхает профессор, оглядывая собравшуюся в аудиторию восьмёрку, заострив своё внимание на мне, злостной нарушительнице его привычного распорядка, но тут же страдальчески закатывает глаза. — Я прочитал то безобразие, что вы мне сдали на предыдущем занятии и могу заключить, что работать вам в захудалой газетёнке или в никому не нужном интернет-издании - гороскопы сочинять для мамочек в декрете и офисного планктона.

В аудитории чувствуется, как воздух становится тягучим от страха, будто здесь не кислород, а угарный газ.

Верно. Сейчас вот-вот может разгореться тирада высокомерного и переквалифицированного профи, о скупости на похвалу которого ходят легенды.

— Я надеюсь, что вы удосужились прочитать хотя бы краткое изложение заданного произведения, чтобы казаться сведущими в теме нашего разговора?

В ответ последовали немые кивки со стороны нашей группы.

Брэндон Бэй - парень, который присылал в групповой чат бесполезные ссылки на жёлтые издания, скучающе листает ленту Инстаграмма, разглядывая профили девушек, страдающих отсутствием удобной одежды, которая могла бы прикрыть их тела, изогнутые в неестественных позах перед зеркалами туалетов, примерочных и фойе баров.

— Кто-нибудь может сказать, почему Джон Стейнбек, считал этот роман одним из великих, хотя у автора были куда более занятные работы и он мог бы значительно преуспеть на поприще поэзии?

Все молчат, пугливо пряча глаза, чтобы не столкнуться взглядом с профессором.

— Наверное в том, что автор смог убедить читателя в том, что главный герой не такое уж злобное зло. - С ходу говорю я, пожимая плечами, отчего восемь пар глаз глядят на меня, полные интереса.

— Продолжай. - Профессор щурится, сложив руки в замок на круглом животе.

- Ну… язык автора позволяет ему балансировать на грани между чувственностью и откровенной эротикой при описании переживаний главного героя в отношении предмета его обожания. Увлечение писателя энтомологией закрепило в нём умение внимательно наблюдать и глубоко исследовать поставленные перед ним вопросы.

— Да! На момент написания романа у граждан была на слуху история о похищении девятилетней девочки, и тогда орудовал Эд Гин. - Пищит Джоди, шмыгнув носом.

— Но роман был опубликован в тысяча девятьсот пятьдесят пятом, а Гина арестовали только в конце пятьдесят седьмого. - Возражаю я в ответ на комментарий из группы.

— Продолжай, голубчик. - Профессор удовлетворенно кивает, полуулыбаясь в своей манере, рождённой раздражением.

— Из-за реалистичности сюжета писателя не хотели печатать многие издательства, основываясь на “Кодексе Хейса” и пуританских нравах того времени. Лично я считаю, что поступки главного героя отвратительны; он жалок и находится в плену собственных комплексов, прорастающих из детства - периода, когда он впервые влюбился. Он создаёт идеальный образ своей жертвы и фокусируется на нём. - Пальцами я делаю кавычки в воздухе. - Невзирая на её возраст, интересы и натуру. Главный герой лишает её базовой потребности в безопасности.

Профессор слушает меня.

— Набоков показал видение преступника-эстета, для которого цель оправдывает средства, для которого собственные фантазии важнее жизни другого человека. В конце концов до главного героя доходит, что он монстр, который разбил вдребезги жизнь ребёнка, но, к сожалению, он это понимает слишком поздно. Он понимает это, находясь под стражей после убийства.

— А ты не считаешь, что жертва виновата в том, что соблазнила главного героя?

— Простите, но Лолита не соблазняла Гумберта. Она была лишь несчастным ребёнком, чью судьбу разрушил Гумберт с патологическими наклонностями и нездоровой одержимостью. Это был выбор главного героя вестись на кокетство двенадцатилетней девчонки. Если он ему поддался, то, следовательно, его эмоциональный интеллект так и остался на уровне её сверстников.

— Хорошо. - Проф вкрадчиво кивает, сжимает губы и, облизнув их, поглядывает на часы. - Надеюсь, вы, молодые люди, записали за вашей подругой её позицию? Если нет, то советую выудить из памяти хоть что-то и пометить себе это в заметках.

После моего краткого синопсиса к Набоковской “Лолите” проф Олдридж начинает разбирать похожие художественные приёмы, которые были также использованы в других произведениях оного. Олдридж рассказывает, как когда-то ему удалось попасть на лекцию самого Набокова, как он был заворожен тем, как тот работал в паре со своей женой, попутно снисходительно, отзываясь о нас и нынешнем поколении “дэбилов”, до тех пор, пока не наступает время перерыва.

— Дружочек, - профессор подзывает меня к себе, достав из папки, видимо, мою работу.

— Да, сэр? - Я неспешно подхожу к нему и опираюсь о близстоящий стол бёдрами, разглядывая его лицо, которое тот топит в испечатанном листе.

В конце концов, ничего страшного не произойдёт.

— Я отстраняю тебя от работы над групповым проектом.

Произойдёт.

От его слов всё, включая звуки на улице, затихает. Будто на глазах у всего мира произошло убийство. Кажется, убили мою самооценку, которая только начала жить, и мои зелёные перспективы.

Олдридж держит в руке моё эссе, на котором написано что-то сверху его рукой - к сожалению я нахожусь на том расстоянии, на котором невозможно разобрать всё то, что он написал размашистым почерком.

— Я отстраняю тебя от работы над групповым проектом и даю новое задание. - Очки его поблескивают деловитым азартом.

— Слушаю.

— Пятнадцатого октября будут чтения в литературном клубе. Десять лучших попадут в новое издание ежегодного сборника. Так что я жду расширенный вариант твоих умозаключений. - Профессор протягивает мне листы.

— Но я ведь только на первом курсе и не доросла до кружка, где одни магистры.

— Талант не определяется возрастом и опытом со званием, голубчик. Он либо есть, либо его нет. Роль обучения и практики заключается лишь в шлифовке и огранке природного дара, чтобы тот был представлен миру и сиял как можно ярче.

Я чувствую, как мой затылок пронизывают семь пар ненавидящих взглядов. Но лишь одни глаза выражают какие-то смазанные потуги уважения в мою сторону. Профессор Олдридж кивает мне, сделав привычный жест - сложив руки на столе в замок.

— Но на какую тему мне писать?

— А вот тут я тебе не советчик, я могу только проверить твоё написание. Тему выбираешь ты.

— Ну и ну!

— Или ты больше хочешь писать никому ненужную статью о том, как молокозаводы ненавидят производителей растительного молока? - Вновь полуулыбка издёвки мелькает на его лице, но затем смягчается хитрым подмигиванием.

Я смотрю на то, что он написал на моей работе, и от увиденного мне становится смешно и так легко:

“Настоящие художники не обращают внимания на современников. Они выпендриваются перед вечностью”</p>