Глава 1. (1/2)

Чон Чонгук прошёл несколько важных вех на пути своего взросления.

Первая — пережил смерть мамы, когда ему было шесть.

Вторая — пережил смерть сначала дедушки, а потом и бабушки, на попечение которых был оставлен собственным отцом. Чонгуку было пятнадцать, когда бабушки не стало и он был вынужден вернуться в отцовский дом.

Была ещё третья, когда смерть пришла уже за ним. Но лишний раз вспоминать об этом он не любит. Гордиться ему нечем, трудный переходный возраст оставил шрамы не только на теле, и посторонние люди, расскажи он им, что успел пережить за свои семнадцать лет, конечно же, ему не поверят.

Но можно с уверенностью утверждать, что Чонгук живучий парень.

Однако всё пережитое им не идёт ни в какое сравнение с тем, через что ему придётся пройти на этот раз: отец неожиданно женится, и к ним переезжают жить мачеха и её сын, ровесник Гука. Его зовут Пак Чимин.

«Всё так удачно складывается, — не устаёт повторять отец, — уверен, вы поладите». А Чону всё равно. Он испытывает ровно ноль эмоций и ставит только одно условие: «просто меня не трогайте». Чонгук совсем не уверен, что его услышали и поняли.

То, что отец женится, он узнаёт по факту. Будь они с Чимином младше, лет по семь, а не семнадцать, родители наверняка бы сначала взяли их с собой в парк аттракционов и там познакомили. Но поскольку Чимин и Чонгук уже «взрослые», родители решили не заморачиваться. И в итоге впервые сводные братья видятся уже здесь, дома.

Отец проворачивает все эти хитрые махинации за спиной своего сына. Или это Чонгук попросту не обращает внимания, что отец последние пару месяцев ведёт себя странно, подозрительно улыбается телефону и слишком часто отсутствует дома, чему Гук несказанно рад?

Более неловкой встречи, чем случается, представить трудно.

Отец помогает Чимину и его маме с переездом. Забирает их ранним субботним утром и привозит к ним. Чонгук спускается со второго этажа и видит кучу коробок в гостиной. У него успевает мелькнуть радостная, полная предвкушения мысль: неужели отец сваливает наконец? Но нет, Дохён не только не уезжает, но ещё и приводит в их дом двух других людей.

Чон видит и эту женщину, и её сына впервые. У него не было о них никакой информации, а потому никакого представления. Он оценивает их бегло и непредвзято: мачеха миловидная, достаточно молодая, выглядит опрятно, ведёт себя скромно; сводный брат какой-то щуплый (или это Чонгук раскачался, убивая время в зале и на боксе?), на морду лица не сказать, что красавец, но что-то в нём есть. Что именно, Чонгук понять не успевает, потому что обзор ему загораживает отец и строго указывает рукой на лестницу:

— Чонгук-а, иди оденься, ты чего в одних трусах по дому ходишь?

— Да я так всю жизнь хожу, никто ещё не жаловался, — Чонгук начинает подозревать неладное. Глядит поверх плеча сердито сопящего Дохёна на деликатно отвернувшуюся женщину, которая наверняка успела рассмотреть всё, что хотела и что нет, но в итоге его взгляд останавливается на её сыне, который пялится на него в открытую и беззастенчиво. Чонгуку плевать: ему скрывать нечего. И татуировками он своими гордится, и накачанными грудными мышцами, и идеальными шестью кубиками пресса с рельефным поясом Адониса в придачу. Про содержимое боксеров Чонгук вообще молчит — и так всё очевидно.

— Оденься и спустись, — шипит отец.

— Я отлить хотел…

— Чон Чонгук! — сквозь зубы цедит Дохён, и Гук, пожав плечами, разворачивается и через две ступеньки взлетает по лестнице обратно наверх.

Выходные обещают пройти незабываемо.

Чимин не в восторге от того факта, что ему теперь придётся жить в чужом доме, подстраиваться под других людей, менять свои привычки и, главное, иметь отчима. От всей этой неожиданной «радости» кровь так и кипит, но придётся стиснуть зубы покрепче. Ему несладко жилось со своим родным, уже покойным, отцом, отношения с которым не заладились, как только у Пака начался пубертат — с тех пор всё пошло наперекосяк, вплоть до рукоприкладства. Поэтому перспектива уживаться с абсолютно незнакомым взрослым мужчиной — так себе. Но вишенкой на торте оказывается теперь уже законный, новоиспеченный братец, который успел произвести весьма «очаровательное» первое впечатление.

Чимин шумно втягивает воздух носом, предвкушая дальнейшее «весёлое» совместное проживание. Натягивает маску вежливости и приветливости: мать слёзно просила быть душкой и не показывать с порога свои зубы. Он до дрожи любит свою маму, эту хрупкую, заботливую и очень добрую женщину с огромным сердцем, которая, сколько он себя помнит, всегда была на его стороне. Поэтому приходит его очередь постараться ради неё, её счастья, если она находит его в этом, на первый взгляд, строгом и жутко консервативном мужчине. Так и быть. Ведь осталось не так уж и долго, всего-то год в выпускном классе, а дальше он намерен поступить в Сеульский университет и не раздумывая съехать, перебравшись в общежитие. Всего год. Ничего сложного. Так ведь?

Отчим спешит разместить Чимина и свою жену со всем комфортом. Показывает, где какие комнаты на первом этаже, просит их чувствовать себя как дома. Немного волнуется и суетится, но это даже выглядит мило.

Когда Чонгук возвращается, одетый, но всё также босой и лохматый, отцу наконец не стыдно его представить. Он жестом просит его подойти ближе, и внезапно оказывается, что сын обогнал его уже на сантиметров пять минимум — когда только успел так вымахать и в плечах раздаться?

— Чонгук-и, — ласково обращается к нему Дохён, будто Чонгук собака, которая не понимает слов, а потому её можно обмануть доброй интонацией. Ха.

Гук сохранят индифферентное выражение лица. Правила приличия не позволяют ему пялиться на свою мачеху, поэтому он смотрит на сидящего рядом с ней на диване парня. Без всякой задней мысли. Рассматривает его, как нечто абстрактное, бесполое и, вероятней всего, неодушевленное.

Отец торопится всех представить друг другу:

— Это Ким Соён…

— Пожалуйста, не надо так официально, — с мягкой улыбкой просит Соён. — Мы теперь одна семья. Ты можешь звать меня просто мамой, Чонгук-и. Я очень рада с тобой наконец познакомиться.

Чонгук стоит, сунув сжатые в кулаки руки в карманы домашних штанов, и всё ещё молчит. Отец не дал ему заранее заучить речь. Требуются ли от него какие-то вежливые реплики в ответ? Если что-нибудь не так сделает и всё испортит, отцу опять придётся за него краснеть. Ещё урежет его карманные расходы — Чонгуку бы этого не хотелось. Ещё одну подработку он сейчас не потянет.

— А это Чимин-и, — представляет мачеха сама своего сына, приобняв его за плечи. — Так удивительно, что вы оказались ровесниками! Уверена, у вас найдётся много общих интересов.

Где-то Чонгук это уже слышал.

Он наконец отмирает. Достает из кармана свою покрытую до костяшек пальцев татуировками руку и протягивает её Чимину.

— Чонгук, — опускает он все формальности. Сколько раз уже родители акцентировали внимание на том, что они одного возраста? Значит, не придётся выяснять, кто тут хён.

— Чимин, — парень нехотя пожимает протянутую ему руку и на мгновение застревает взглядом на жилистом предплечье, разглядывая уже вблизи набитые тату.

Ему они нравятся. Внезапно.

Вены на кисти взбухшие, хочется дотронуться. Да и в целом, его «брат» выглядит так массивно, что становится интересно, сомкнутся ли руки Чимина, обними он его за плечи?! Уверен, что нет. Это же сплошная груда мышц, и что-то подсказывает, что она не шибко умная. И с чего бы Чимину её обнимать? Что за мысли такие вдруг?

— Вот и познакомились, — довольно улыбается Соён, которая очень гордится тем, что воспитала такого хорошего сына. Откусывать руку Чонгуку Чимин не стал, хотя, честно, Гук этого ждал.

Он неплохо считывает людей. Они могут сколько угодно притворяться и менять маски одну на другую, но их сути это не меняет. Тэхён не так далёк от истины, когда зовёт Чонгука «животным». Чон всегда доверяет своим ощущениям и инстинктам. И они подсказывают ему, что Чимин не так прост, как кажется или хочет казаться. И беглый взгляд, который мачеха бросает на своего сына, будто с облегчением, что всё прошло благополучно и без сцен, только лишний раз подтверждает его догадки.

— Давайте за стол пересядем, всё уже готово. Позавтракаем, а потом поможешь перенести вещи наверх, хорошо, Чонгук-а? В машине ещё остались, — просит отец.

И Чонгук, решив, как и Чимин, не сразу пугать новых родственников своим крутым норовом, против собственных правил соглашается. Так и быть, он побудет хорошим мальчиком один день. Ради разнообразия досуга.

Он быстро закидывает в себя двойную порцию омлета с овощами, запивает всё смуззи и спешит смыться из-за стола, пока Соён не начала его ни о чём расспрашивать, желая познакомиться ближе. У Чонгука есть задание. И он незамедлительно к нему приступает, чтобы отделаться от него побыстрей.

Коробки помечены, и Чонгук начинает с вещей мачехи — их тащить ближе, родительская спальня на первом этаже. Гуку нравится физический труд. Нравится чувствовать, как работают мышцы, и лишний раз получать подтверждение своей силе. Так что перетаскать тяжелые вещи для него не проблема.

Проблема появляется, когда с очередной тяжеленной коробкой, форсировав в который раз лестницу, он доходит до двери, которая внезапно оказывается закрыта.

— Эй, парень, — зовет он Чимина, будто забыв его имя. Вообще, как ни странно, Чонгук его действительно запомнил. С первого раза. — Дверь открой.

Когда Пак успел подняться и закрыться в своей комнате? Не хочется коробку ставить на пол, чтобы освободить руки — хочется уже поскорее её сгрузить в комнате и пойти за следующей. Чем быстрее управится, тем быстрее свалит из дома, чтобы не вернуться до самой ночи. Лишь бы у отца не было на него никаких планов. «Семейный» уикенд, который в жизни Чонгука, начиная с шести лет, не случался ни разу, он может и не пережить.

Чимин лежит на кровати, листая музыку в плеере. Находит что-то подходящее, а после бездумно пялится в потолок.

Комната немного больше его предыдущей, в старом доме. Светлая и уже полностью обустроена: кровать, письменный стол со стоящим рядом торшером и несколько высоких шкафов. Строго и лаконично. Окно довольно большое, отчего в комнате слишком светло. Штор нет, лишь тонкий полупрозрачный тюль. Чимину не нравится. Надо будет это исправить. Взгляд падает на собранные коробки у двери, и ему кажется, что он что-то услышал, сквозь музыку. Выдёргивает из ушей наушники проверить, не показалось ли ему. Прислушивается. За дверью действительно какой-то шорох, и после стук, немного грубоватый. Пак встаёт с кровати, подходит и щёлкает дверным замком, открывая дверь. На пороге стоит Чонгук, держа в руках коробку с вещами Чимина.

— Я бы сам занес её потом, — открывает дверь шире, пропуская брюнета.

Чонгук заходит и, присев, аккуратно ставит тяжелую коробку на свободное место. Невольно бросает взгляд на ту, которую блондин уже открыл, разбирая свои вещи. Сверху лежит шлем, и Чонгук берёт его в руки не задумываясь. Крутит, рассматривая, и поднимает взгляд на хозяина комнаты:

— Ты фехтуешь? — ответ ему и так очевиден, так что он задаёт следующий неудобный вопрос: — Так ловко прячешь свою шпагу? Я её даже не заметил.

Чтобы выстроить общение между ними, нужно понимать границы. Чон пока ещё не знает, что с Паком можно, а что нет. Но он собирается это в ближайшее время выяснить. Чонгук сам не знает, почему ему хочется этого парня подколоть и вывести на эмоции. Может быть, чтобы увидеть его истинное лицо? А оно ему интересно? Серьёзно, что ли?

— Рапиру, — поправляет Чонгука Чимин, — и да, фехтую, — безразлично отвечает. — Почему ты решил, что я её прячу? — выгибает бровь, а после отводит взгляд в угол комнаты, к шкафу, где стоит та самая рапира в специальном чехле. — Некоторые вещи занёс я сам.

— Как успехи? — не унимается Чонгук.

— Не делай вид, что тебе правда интересно. Обойдёмся без показухи, — грубовато, но Чимин не намерен из кожи вон лезть, чтобы подружиться. Он убеждён, что это не надо Чону точно так же, как и ему самому. Это необходимо их родителям, чтобы чувствовать себя комфортно, проживая свой новый жизненный этап. Но не им двоим. И пока они находятся наедине, нет никакого смысла играть эти роли друг перед другом, рисуя кривую, наигранную улыбку.

— Показухи? — переспрашивает Чонгук, вернув шлем обратно в коробку к остальным вещам. — Если я показушник, то ты лицемер. Уверен, мы поладим, — короткая усмешка, но взгляд жесткий. У Чонгука красивое лицо, но иногда он смотрит так, что оно по-настоящему пугает. — Ладно, не хочешь разговаривать, не надо. Остальные коробки тогда сам перетаскаешь.

И Чонгук уходит по-английски, не прощаясь, но дверью не грохает, а только её за собой закрывает.

Он приходит к себе в комнату переодеться. Поручение отца он выполнил, вел себя максимально сдержанно и вежливо, даже мелкого Пака башкой в унитаз не окунул, чтобы сбить с него спесь. Чон заслужил отдых от всего этого нелепого спектакля, где ему отведена второстепенная роль без слов, но даже она даётся ему нелегко. Ему нужно проветриться. И подумать о том, как жить дальше.

Но он крепкий парень, как-нибудь переживёт и этот очередной чёрный период в своей жизни. Четвёртый по счёту. Но он может стать последним.

***</p>

Мама осваивается куда быстрее Чимина. Ему же требуется гораздо больше времени.

Прожить семнадцать лет в одном доме, а потом за какие-то считанные недели перебраться в другой, абсолютно чужой… И что уж говорить про дорогу до школы, которая отныне занимает у Чимин едва не в три раза больше времени. Приходится вставать более чем на час раньше обычного. Что, безусловно, вызывает досаду и раздражение.

Отчим усердно старается смягчить столь резкие перемены, нередко вызываясь подвезти Чимина до школы. Но что-то подсказывает, что он это делает отнюдь не для удобства пасынка, а скорее чтобы произвести ещё лучшее впечатление на свою новую жену, поддерживая видимость заботливого мужа и отца. Почему он не подвозит своего родного сына? Ну, во-первых, Чонгук бы на это никогда не согласился — Боже упаси! А во-вторых, Чону до школы всего-то два квартала. Бессмысленная трата бензина.

Чимин отказался переводиться в школу, где учится Чонгук. Он настоял на том, что в этом нет никакого смысла. Это последний, выпускной год. Лишняя и бесполезная возня с документами. И, по правде говоря, никто особо не оспаривал его решение. У мамы будто конфетно-букетный период. Изо дня в день она неустанно порхает, как бабочка, и вся сияет. Конечно, Чимину это нравится. Он счастлив до дрожи в пальцах видеть её такой и не хочет вспоминать, какой она была, когда отец был жив. Пак всё ещё искренне удивляется, что причиной этих перемен стал строгий до зубного скрежета темноволосый мужчина с весьма симпатичными ямочками на щеках при улыбке. Интересно, у Чонгука тоже такие ямочки, когда он улыбается? Что? Да какого чёрта?!

В скором времени Чимин выясняет, что Чонгук не улыбается вообще. Он не то чтобы угрюмый, скорее держит морду кирпичом, и максимум, на который он способен, это кривая усмешка.

Также в очень скором времени становится ясно, что Гук и отец не ладят — и это мягко сказано. Скрывать напряженность в их отношениях от людей, которые теперь живут вместе с ними под одной крышей, всё равно не получилось бы. Дохён, возможно, надеялся, что Чонгук если не смягчится, то смирится — хотя с какой вообще стати? Будто отец о нём пёкся и переживал, когда, переступая через себя, решил завести новый брак, лишь бы его сыну было хорошо.

Чонгуку не хорошо.

Потому что Соён его преследует буквально по пятам: находит миллион и один повод, чтобы попытаться вывести его на диалог и что-нибудь для него сделать, чем-то порадовать. Чонгук к этому не привык от слова «совсем». Да, бабушка всегда хорошо о нём заботилась, но она была его бабушкой, по сути, стала для него мамой, которой он практически и не имел. Но мачеха совершенно чужой для него человек, внезапно появившийся в его жизни, и то, что она женщина, ничего не меняет в восприятии её Гуком. Но он не может послать её открытым текстом, как отца. Поэтому избирает тактику игнорирования и избегания ситуаций, когда они с Соён могут сблизиться или, не приведи Господь, остаться наедине вдвоём.

Отца это, ясное дело, безумно расстраивает. Он ведь хочет, чтобы всё было хорошо и правильно — так, как не было никогда. А Чонгук всё портит, как всегда.