Глава 1: Слишком много сомнений у нас, слишком много потерь, даже светлые дни превращаются в пепел и прах... (1/2)

Рыцари ордена пьют и веселятся, травят байки о сегодняшней вылазке, вспоминают прошлые, лихие, шумные. Практически все – молодые, сейчас в ордене мало опытных воинов, по крайней мере, тех, кто остался в городе. Поэтому им немного сносит голову, и они, может быть совсем чуть-чуть, ведут себя более расслабленно, чем это соответствует статусу рыцаря и защитника. Но как удержаться, когда заводила компании – их капитан – так же смеется, травит байки, и пьет, подавая не самый лучший, но слишком привлекательный пример.

Курт начинает кашлять так, что почти давится вином, и Кэйа чувствует беспокойство. Простыл? Да когда? Лето же на излете, погода прекрасная, это не экспедиции на Драконий Пик организовывать, когда мороз пробирает до самых костей так, что не спасает ни теплое одеяло, ни жаркий огонь от костра, ни сила крио элемента. И не оставаться на ночь в осеннем лесу под проливным дождем, когда одежда намокла, осень заявляет свои права, и кажется, что озябли не только руки, настолько что пальцы с трудом гнутся, но и сердце замерзает в груди, от чего становится тяжко-тоскливо, что немудрено и захандрить, и заболеть. Но летом? Кэйа улыбается и невзначай кладет ладонь на спину молодому рыцарю. Всего семнадцать, мальчишка, под его командованием без малого полгода.

– Эй, осторожнее! Проливать такое вино – кощунство, разве ты не знаешь? – спина под пальцами вздрагивает и Кэйе это не нравиться – земля Мондштадта не простит тебе такую трату! Знаешь, что если разлить вино, архонты проклянут тебя, и больше ты не опьянеешь, даже если выпьешь целый бочонок?

Курт улыбается, вытирая выступившие слезы, и, кажется, дышит нормально.

– Вы придумали это прямо сейчас, капитан!

Кэйа возмущенно прикладывает одну руку к груди.

– Как ты мог подумать! Это древняя легенда! Спроси у Лизы, если не веришь мне.

Все смеются, и Кэйа приобнимает Курта за плечи, произнося какой-то тост. Они вернулись с задания, и оно оказалось всего малость сложнее, чем они рассчитывали, и всем точно не помешает расслабиться. Кэйа по привычке мажет растерянным взглядом по стойке, но сегодня там снова стоит Чарльз, старательно протирающий бокалы, и в груди немного колет. Впрочем, кольнуло бы все равно. Так что нет разницы, кто стоит за стойкой, даже лучше, что хозяина сейчас нет, чтобы полноценно расслабиться под его мрачным взглядом нужна долгая практика, а не у всех она есть.

Они выпивают и Кэйа заводит новую байку, думая о том, что чужая шея под пальцами во время этого короткого объятия была слишком горячей, от кожи шел ощутимый, нездоровый жар. Так что, когда рыцари покидают таверну, расслабленные и веселые, Кэйа останавливает Курта и кивает не в сторону ордена, а в сторону собора.

– Сходи-ка к монахиням, пусть они на тебя глянут.

– Да не нужно, все в порядке. Пройдет до завтра, просто отосплюсь, со мной такое в детве бывало!

Кэйа молчит пару мгновений, а потом с улыбкой кивает:

– Ну, если завтра свалишься, пощады не жди!

– Конечно, капитан!

Он отстает от своего отряда незаметно, теряясь среди теней и домов. Не маленькие, не свалятся посреди улицы, все будет в порядке. Кэйа присаживается на одну из скамеек и задирает голову вверх, звезд сегодня так много, ночь тепла, и не хочется возвращаться домой так скоро. Кэйа лениво размышляет о том, что, наверно, стоит завтра попросить кого-нибудь из собора заглянуть в орден, просто на всякий случай, глянуть, что там с Куртом и его кашлем, если он действительно не пройдет к утру. А еще стоит прогуляться по такой прекрасной погоде вдоль стен, просто на всякий случай, раз уж Дилюк ночует на винокурне. Можно еще не пойти домой, а заглянуть в орден, Лиза наверняка еще не спит, и можно будет поболтать с ней за чашкой чая, намекнуть, что Джинн стоит взять выходной, и послезавтра не намечаться ничего важного, и, ах совпадение, именно послезавтра он собирался целый день быть в ордене, нужно разобраться с кое-какими делами, требующими его присутствия…

Кэйа вдруг с удивлением понимает, что устал, голова немного побаливала, не боль – легкая тень боли, но все же стучалась в виски, заставляя хмуриться. А может и нет слишком срочных дел, если встать пораньше, можно все успеть. Странно. Но в городе тихо, и на самом деле он знает, что у стен тоже тихо. Кэйа с едва слышным вздохом поднимается со скамейки. Наверно просто нужно выспаться, как сказал Курт – нужно просто поспать, и все пройдет, кажется, в его словах есть смысл. Кэйа чувствует, что именно сегодня вечером хочет поскорее добраться до постели и проспать до утра. Да, звучит как отличным план.

***

Настроение портится прямо с утра, под окнами – какой-то галдеж, и Кэйа тратит пару минут на то, чтобы прислушаться и разобраться, что в споре о ценах на курицу нет ничего, что требовало бы его внимания. Но голоса слишком громкие, и у Кэйи прямо с утра начинает болеть голова, ноют виски. Это, совершенно точно, не похмелье. Кэйа уверен в этом, потому что с ним бывали дни, когда легче было умереть, чем вытащить себя из-под одеяла. Были дни, когда Кэйа не помнил, как добирался до постели и радовался, что проснулся именно в ней. Были дни, когда он просыпался с отвратительным кислым вкусом во рту, невозможностью смотреть на солнечный свет и желанием красиво и трагически умереть прямо сейчас… Но обычно такие слабости он позволял себе только в свои выходные.

Некрасиво ведь портить репутацию ордена своим мрачным и опухшим лицом, да? Это совсем не тот капитан кавалерии, которого любит город. Поэтому Кэйа точно знал, что не пил столько вчера, чтобы чувствовать последствия. Наверно усталость накопилась больше, чем он себе представлял. Возможно не только Джинн нужен выходной… Но это определенно могло подождать.

Что не могло подождать, так это Курт, которого Кэйа выхватывает во дворе ордена. Самое смешное, что Курт явно пытался от него спрятаться, совершенно безуспешно, конечно, но эта маленькая охота даже повеселила. А вот то, как выглядела его добыча – нет.

– Так, так, так… – Кэйа умеет быть ласковым так, что от него сразу хочется сбежать. – Скажи-ка, а о чем мы договаривались?

Курт выглядит хуже. Гораздо хуже, чем вчера. Кожа бледная, глаза покраснели, и ко лбу липнут волосы, намокшие от пота. Здоровые совершенно точно так не выглядят.

– Капитан… Я собирался…

– Пойти в собор, да? – Кэйа понимающе улыбается. – Так он в другой стороне. Давай, я провожу тебя, кажется, этим чудесным утром ты еще не совсем проснулся. Не стоит портить настроение Джинн своим видом, давай испортим его монахиням? Я считаю, что это отличная идея.

Приходится протянуть руку и слегка придержать его за локоть, когда он спотыкается на лестнице. Слишком нетвердый шаг, и, кажется он даже не смотрит, куда ступает. Впрочем, монахини знают свое дело, так что принимают больного с распростертыми объятиями, обещая позаботиться. Кэйа сбегает раньше, чем кому-то из сестер приходит в голову попросить его, например, пособирать целебные травы… Где-нибудь в долине Звездопадов. Или на Драконьем хребте. Или в Инадзуме.

К слову, о том, что можно найти на Драконьем хребте. Наверно стоит поговорить с Альбедо. Чуть позже. Послушав, что скажут монахини.

Солнце встает, солнце садится. Бумаги, совещание, переговоры, да, Джинн, можно выделить деньги на ремонт крыши из бюджета на конюшни, все равно сейчас он нам не нужен, да, я встречу Фатуи, не волнуйся, когда я бывал грубым? Я – сама дипломатичность, расслабься и выпей чаю. Делегация, вылазка, слаймы подобрались слишком близко к городу, ерунда, но раздражает, кто-то слышал взрывы на берегу озера, а потом запах жареной рыбы, не о чем беспокоиться, Ноэль, я знаю, что прошел слух о нападениях в Шепчущем лесу, я гляну, кстати, я хотел попросить тебя зайти ко мне и помочь с уборкой, ты же сможешь?.. Ах, спасибо, ты чудо! Я принесу тебе цветы из леса… Хлопотный день. Но хороший.

Каждый день, в который не произошло ничего плохого, Кэйа считает хорошим. Хороший день. Мирный. Может, скучноватый, но у него всегда может быть интересное завершение. Тем более, что Кэйе сразу по возвращению из леса в город шепчет ветер, что сегодня мастер Дилюк в своей таверне.

***

Привычные звуки, стук посуды, разговоры, негромкая музыка – кто-то притащил в таверну вечером гитару и мучает ее, не заботясь нормально настроить, вдруг прерывается смехом и притворным возмущением:

– Конечно, я умею петь! Я оскорблен этим вопросом! – Кэйа, то ли и правда говорит громче, чем обычно, то ли Дилюк натренирован, чтобы вычленять его голос из толпы, просто на всякий случай. Кэйа выпил сегодня много, и он лучится весельем, разбрасывая шутки налево и направо, и сейчас, в компании рыцарей, сидя за столом, окруженный вниманием и смехом, допивает очередной бокал. – Просто… О, я докажу тебе! Достань мне гитару!

Дилюк знает, что Кэйа умеет играть, в детстве, юношестве, Кэйа уделял слишком много внимания, которое можно было бы посвятить тренировкам, книгам, музыке, стихам. Они, конечно же, оба получили блестящее образование. Дилюк, как и Кэйа, умел танцевать, прекрасно ездил верхом, мог развлечь гостей музыкой и перечитал как минимум три четверти отцовской библиотеки… Но он все же предпочитал не полутень библиотеки, а яркое солнце и тренировки, из хобби выбирая что-то… Ну вроде кузнечного мастерства.

Когда-то было, теперь забылось...

Кэйе приносят гитару, и он, наконец, настраивает несчастный инструмент, воркуя над грифом «ничего, милая, теперь ты в хороших руках». На пробу берет несколько аккордов, и Дилюк отмечает, что разговоры в таверне начинают стихать. Кэйе, разумеется, далеко до Венти, он – воин, а не бард, но Дилюк всегда признавал, что у него красивый голос. И мелодия, которую он наигрывает – простая совсем, но приятная, слегка грустная и незнакомая. Кэйа поет негромко, из-под опущенных ресниц взгляд куда-то далеко. И все это, несмотря на простоту, выглядит, чересчур искренним для него. Дилюк ловит себя на желании прервать представление, раньше, чем кто-то увидит, что Кэйа… Что Кэйа пьян. Конечно. А Кэйа поет.

Расскажи свои тайны полуночным звездам,

Небо примет тебя и поймет, не осудит.

Звезды – вечны, не знают, как может быть поздно,

Слово «поздно» под ними придумали люди.

Отвори свою душу объятиям ночи,

Прошепчи все желанья попутному ветру,

Небосвод над тобою беду напророчил.

Ну а ты, вопреки, снова тянешься к свету.

Свое сердце открой семенам на ладони

И тихонько подуй, подари им свободу.

Если сердце мертво, то проклятье не тронет,

Только ты, задыхаясь, уходишь под воду.</p>

Кэйа пел редко, Дилюк, наверно, по пальцам мог сосчитать, когда слышал его пение (если не считать уроков музыки, но это все же совсем не то). Но в детстве, задумавшись, он часто напевал себе под нос мелодии без слов, которые Дилюк никогда в жизни не слышал, а когда спрашивал, Кэйа пожимал плечами и отвечал, что не помнит, откуда знает эти песни.

Это была, конечно, ложь, как теперь понимает Дилюк, просто Кэйа не мог при нем петь песни, слова в которых были бы на незнакомом, древнем, утерянном языке. Теперь песню, которую поет Кэйа, Дилюк тоже слышит впервые в жизни и не хочет об этом задумываться, но в таверне стоит тишина, и он поневоле слушает дальше. Кэйа чуть улыбается, непривычной, печальной улыбкой, и обнимает гитару нежно, как родного человека, и выглядит совсем отрешенным от мира. Нездешним, что не удивительно.

Кэйа в Мондштадте – экзотическая птица, яркий, привлекающий взгляд, раздражающий своими речами и улыбками, непохожий ни на кого, не принять за местного при всем желании, красивая, но привезенная птица, из тех, что селят в саду, подрезая крылья, или держат в клетках… Не в Мондштадте, конечно. Дилюк видел таких в других городах. В Монде любили кошек, свободных, изящных, ласковых по желанию, и гуляющих, где вздумается. В городе свободы не держали ярких птиц в клетках, чтобы любоваться или ради красивых песен.

Если сердце мертво, сделать выбор не сложно.

Ну а если на сердце открытая рана?

Как понять, разобраться что верно? Что ложно?

Может, руки пока опускать слишком рано,

Когда сердце прикажет – останется сдаться.

Пусть горят все мосты и все письма в камине.

Ты не знаешь, уйти или снова остаться.

Только губы все шепчут любимое имя.

Но приходит рассвет и срывает покровы,

Тонкой дымкой тумана рассыплется счастье.

Только люди к такому, увы, не готовы

Когда сердце внезапно дорвется до власти.</p>

Кэйа заканчивает петь и еще с минуту просто перебирает аккорды, пока, внезапно встряхнувшись, не прижимает струны ладонью, обрывая мелодию. В этот момент Дилюк понимает, что сам замер, наблюдая, как тонкие смуглые пальцы перебирают струны. А Кэйа улыбается снова – ярко, весело, спрашивает слишком громко в тишине:

– Ну, как? Я умею петь?

На него обрушивается шквал заверений что да, конечно, капитан прекрасно поет, и Кэйа выторговывает себе выпивку за чужой счет в обмен на песню, и Дилюк наливает, потому что – какие варианты? Кэйа теперь наигрывает спокойную, умиротворяющую мелодию, народную песенку, и ее Дилюк узнает, когда-то ее напевала им Аделинда, и она напоминает о теплом вечере, о пахнущим виноградом воздухе, о запахе свежего хлеба с кухни. Теплая, спокойная, уютная, убаюкивающая мелодия. Кэйа играет ее машинально и, кажется, не может просто сразу отдать гитару в неумелые руки, жалея то ли инструмент, то ли свои и чужие уши.

– А о чем песня, капитан? – кто-то из орденских ставит на стол перед Кэйей бутылку, и он улыбается в ответ снова той, незнакомой, непривычной, слегка печальной улыбкой, но потом словно приходит в себя. Улыбается ярче шире и пожимает плечами, отшучиваясь: