XVII. Fractus. Part 1. (1/1)

оставайся со мной, даже если пора идти. называй меня злой, даже если тебя спасу. обнимай меня, прижимая к своей груди — если это мне дашь, я весь мир на себе снесу.Макс начинает жить двадцатого февраля — и понимает, что все, что было до этой даты — пустое, бессмысленное, однобокое время.Прайс переворачивает ее жизнь с ног на голову, и Макс просто подчиняется этому урагану, уносясь все дальше и дальше от земли, покачиваясь в теплом круговороте ветров.Двадцать второго Хлоя выдыхает в ее губы ?никогда?, и Макс, вернувшись в комнату в общежитии, впервые находит в себе силы распахнуть шторы настежь, открыть окно и заняться уборкой. Когда она заканчивает мыть, оттирать, собирать мусор и вешать новые фотографии, за окном уже брезжит рассвет, и на почти разряженный телефон приходит sms из трех слов: ?Лучшее в жизни?.Толкуй как хочешь, улыбается Макс, качая головой: лучшее в жизни время, небо, пиво или она? Впрочем, это все неважно, ведь Хлоя, ее Хлоя, счастлива — Макс это чувствует своим бешено бьющимся сердцем.И, падая на кровать, прижимая к себе подушку, представляя, что это Прайс, Макс думает, что, черт возьми, это все — действительно лучшее.Воскресенье проходит в тишине — Макс с головой погружается в зубрежку, иногда отправляя Прайс sms-ки без ответа: похмельно-гудящая голова Хлои, видимо, еще не работает так рано; Макс вздыхает: похоже, сегодня ее спутники — только тетради да учебники. К девяти часам вечера весь ее разум превращается в сплошные термины и названия для всех предметов вперемешку: например, она ловко запоминает все причины остановки сердечной деятельности и дыхания, шесть признаков меланомы, специфику работы фоторецепторов глаз и виды миндалин в глотке, но никак не может выучить черепно-мозговые нервы.Она рисует карту мозга, цветными карандашами отводит отросточки-нервы и роняет голову на руки, понимая, что не выучит это до утра.Пишет большими буквами ЛИЦЕВОЙ и понимает, что буквы превращаются в какое-то совершенно непонятное слово. Лицевой. Ха-ха. Как лицо.Макс издает нервный смешок, а потом резко подскакивает, когда холодные руки обнимают ее со спины и знакомый голос дыханием обжигает шею:— Я дышал, я видел, я двигал веком...Хлоя Прайс приносит в ее комнату запах черничного шампуня и медового геля для душа, а еще не позволяет ей шевельнуться и продолжает:— Я блок тройничный разом отводил лицом...Целует Макс в плечо.— И слухом, и языкоглоткой...Проводит языком по оголенному участку шеи.— Блуждая, шел добавочной походкой...Обвивает руками и разворачивает Макс к себе.— Под языком все нервы находил.От Хлои пахнет карамельным мороженым, сигаретами и согретым салоном машины, и Макс целует ее, а после хлопает в ладоши от неожиданного счастья.— Я писала тебе, — говорит она.— Знаю, — вздыхает Хлоя. — Я проснулась час назад и сразу поехала к тебе. Думаешь, стоило все-таки написать? В следующий раз так и сделаю...Макс снова прижимается к ее губам, запуская пальцы в волосы, но Хлоя быстро отстраняется.— Пс, Колфилд. — Она качает пальцем. — Мы же в общаге. Твои соседи уже услышали, как я дышу. Так что нет, поехали куда-нибудь поужинаем. Завтра доучишь.— Но завтра зачет! — возражает Макс. — У меня еще кости запястья! И нервы!— Эк ты скачешь — с черепа на руки, — цокает языком Прайс. — Ну, нервов в любом случае на всех не хватит. А ты у меня одна. Поехали, говорю. Жду тебя в машине, хиппи. Макс закатывает глаза:— Мне нужно принять душ.— Хочешь, я тебе помогу? — Хлоя прикусывает губу. — Нет! — как-то слишком быстро отвечает Колфилд. — Просто подожди меня чуть дольше, чем нужно.Прайс мирно пожимает плечами и выходит из комнаты, и Макс, успевшая узнать пару процентов настоящей Хлои, сразу же напрягается: где-то здесь определенно должен быть подвох.Прайс полулежит в машине, положив ноги на бардачок, и курит, высунув голову в распахнутое окно. Тонкая кожаная куртка, резко сменившая зимнюю парку, придает каждому ее движению выточенную изысканность, и скульптурно-неподвижная Прайс, кажется, пробуждается от векового сна только затем, чтобы стряхнуть пепел с сигареты или послать какого-нибудь излишне любопытного студента.Например, Прескотта, который суется к ней с какой-то мерзейшей тирадой и получает тычком сигареты в ткань кашемирового пальто. Ворох его угроз Прайс пропускает мимо ушей и даже не думает удостоить Нейтана взглядом, она и сигаретой-то взмахнула наугад.Прескотт уползает, шипя проклятия, и Прайс вновь позволяет уже почти совсем мартовскому ветру гулять в синих волосах. Теплота и спокойствие двумя урчащими котами сворачиваются вокруг ее сердца.Макс выбегает из общежития, на ходу заправляя белую футболку в чересчур хипстерские бордовые штаны с высокой талией, подхваченные неизменным тонким ремнем; синяя ветровка весело развевается на ветру, в значках на сумке отражаются последние закатные лучи; и Прайс заводит мотор.— Куда мы едем? — Макс забирается в машину и перетягивает себя ремнем безопасности. — Только ненадолго! — сразу же добавляет она. — Завтра зачет!Хлоя закатывает глаза.* * *А потом все заканчивается — февраль в последний раз наступает марту на пятки и остается позади, уступая место теплому солнцу и уже начавшим цвести деревьям прямо под окнами кабинета Прайс.Термометр показывает плюс десять, и больница начинает заново дышать, словно повинуясь первому прозрачному дыханию весны: разговоры становятся громче, смех — чаще; в распахнутые окна кардиоблока то и дело врывается ветер, уже не такой холодный, как раньше.Хлоя приходит в семь пятнадцать, морщится от яркого света, ставит картонный стаканчик с кофе на стол и бросает рядом ключи от машины.— Рад видеть тебя снова в строю, Прайс.Зашедший сразу следом за ней Уильямс, уже переодетый в белый халат, крепко пожимает ей руку и тяжело садится на стул.— Что, совсем не с кем было поговорить? — Хлоя дергает уголком тонких губ. — Какие слышны новости?— Ничего не меняется, Прайс; здесь всегда все одинаково. Люди умирают или выживают. Это больница, солнышко, — пожимает плечами врач. — Прескотт все так же в реанимационной бригаде, Чейз заведует всем у вас, Истеру отдали под крыло всех твоих оставшихся интернов, Макс по-прежнему с тобой.— По-прежнему со мной, — эхом повторяет Хлоя, грызя кончик карандаша; ловит вопросительный взгляд Джастина и кивает: — Да, она очень скрасила мой отпуск. Мы провели время вместе. Хорошее время.— И не более? — хмурится Уильямс. — И не более. — Хлоя разводит руками. — Что ты хочешь услышать? Мы не трахнулись, Джас. И не планировали. Уильямс закрывает уши руками.— Я не это хотел!!!— Нет, ты хотел узнать именно это, — смеется Прайс, меняя водолазку на свободную синюю футболку и накидывая сверху белоснежный халат. В кусочке зеркала мелькает растрепанная синяя шевелюра, сухие губы и острый, пронзительный взгляд.— Она беззаветно влюблена в тебя, Прайс. Это увидит даже слепой, — фыркает Джастин. — А ты?— А? — Хлоя шнурует кеды. — Что я?— Ты влюблена в нее? — Джастин смотрит на нее из-под своих очков-половинок.— Я...Прайс не договаривает: Макс, в небрежно накинутом на розовую футболку с ланью халате, появляется в кабинете прежде, чем Хлоя заканчивает предложение, и кардиохирург едва заметно меняется в лице, словно напрягаясь.— Мистер Уильямс, — тепло кивает Колфилд Джастину. — Доброе утро, доктор Прайс.— Макс, — хмурится Джастин, — прикрой дверь. Есть разговор... Ты куда? Оставайся, ты тоже в нем участвуешь.Макс поплотнее закрывает дверь и становится прямо напротив Хлои — кардиохирург, не сказавшая ей за утро ни слова, уже завершает последние приготовления перед рабочим днем: через полтора часа у нее первая операция.Картонная папка с одним-единственным листком ложится перед ней, и Прайс жадно вчитывается в каждую строчку.Макс нервно сглатывает — она догадывается, что там написано.— За три недели полностью очистили организм от барбитуратов, — тихим голосом докладывает Джастин. — Сейчас усиленно проходим курс стероидов — сегодня добавили кортизон. Наблюдаем брадикардию, но давление выровнялось. Думаю, можно предположить, что через несколько недель ее организм сам начнет выходить из этого состояния. — Стимуляторы? — одними губами спрашивает Макс.— Нет, — отрезает Прайс. — Никаких стимуляторов, хватит с нее. Ждем естественного выхода. — Хлоя. — Джастин кладет ей руку на плечо. — Я знаю, что ты скажешь, Джас, — глухо говорит она. — Отек мозга и легких никто не отменял, да? Сколько процентов вероятности, что она умрет сразу после выхода?— Не умрет. — Голос Колфилд разрывает пространство на части так же, как мысли разрывают ее саму. — Точнее, она может погибнуть в этом случае, но у нас в запасе несколько дней, чтобы понять, от чего именно — и, возможно, даже предотвратить это. Да, время работает против нас, но оно хотя бы есть.— Сейчас, — Уильямс внимательно смотрит на Макс, крутя в руках свой бейдж, — главное — не проебать нужные моменты. Понимаешь меня? Сейчас. Важно. Сейчас. Макс теряется, потому что не понимает, что он хочет, а потом до нее доходит:— В какой она палате?Хлоя показывает на пальцах пять и четыре, видимо, боясь произносить это вслух.— Мне нужен доступ туда, — твердо говорит Колфилд. — Я уверена, что-то скоро случится. И у меня есть время, чтобы лишний раз проверить составы капельниц. Хотя бы названия... Если что, я смогу хотя бы успеть предупредить, — шепотом добавляет она. — Сейчас ее и твоя безопасность должны быть на первом месте. — Можешь считать, что у тебя уже есть пропуск, — кивает Хлоя. — Если это все, то предлагаю заняться работой. Я вот, например, спешу в предоперационку, ибо считаю, что увидеть Чейз перед операцией — плохая примета. — Она закатывает глаза. — Макс?— Я все проверила, внеплановых передала Хейдену, — отчитывается Колфилд, сверяясь с ежедневником. — Я также отправила мисс Фангед из Госпиталя Святой Елены цветы и шоколад с благодарностью за помощь. Кроме того, вся кардиобригада сегодня только в седьмой операционной, ассистирует доктор Норт. Только что лично проверила оборудование — оно исправно. Мне нужно забрать остальные папки, так что я прошу меня извинить. Увидимся перед операцией, Хлоя. — Она к тебе на ты, — слегка удивленно говорит Джастин, глядя на удаляющуюся спину студентки.— Это вынужденная мера, — грустно улыбается Прайс.* * *— Стернотом, пожалуйста.Норт непривычно бледен, над его верхней губой то и дело собираются бисеринки пота, и Хлоя уже начинает переживать, уж не принесет ли Дрю в стерильную операционную инфекцию, но хирург заверяет ее, что это от напряжения после бессонной ночи.— По Кули делаем? — уточняет он.— А как тут еще можно? Остальное слишком муторно, — фыркает Прайс. — Как дежурство?— У овоща, которого оперировал Хейден, открылось кровотечение, и мне пришлось экстренно спасать ему репутацию, — бурчит Дрю. — Зачем вообще оперировать коматозника? Он же все равно в коме! — А вдруг выйдет? Стернотом с тихим гудением пронзает грудную клетку, рассекая надкостницу и фасцию — движения врача привычны и уверенны.— Не вышел, — качает головой Норт. — Но прооперировали, да. Видишь, Прайс, как показывает практика, новое сердце далеко не всегда служит гарантом новой жизни.В образовавшееся загрудинное пространство Норт заводит заднюю браншу стернотома и продольно ведет аппаратом сверху вниз.— А еще, — продолжает хирург, — оперировал я тут одного парня, боявшегося наркоза — жуть, верещал, визжал, прямо-таки орал, что не действует. Потом вырубился, конечно же... Рассекаю перикард... Так вот, он из наркоза вышел, а Майки решил пошутить, что мы ему пальцы отрезали вместо грыжи... Вот тот вопил, ты бы слышала...Хлоя кривится: хирургические байки ей не по душе.— Осматриваю левый желудочек... Пинцет.— А ты как отдохнула, Прайс? Слышал, ты врезала Прескотту... Зажим. Сушим.— Откуда знаешь? — удивляется Хлоя. — Вся больница об этом гудела еще с недельку... Вижу аневризму. Вот она, моя родная-любимая, иди к папочке, сейчас мы тебя как...— Поимеем, — подсказывает Хлоя. — Готовьте канюли, сейчас будем ставить. И крошку тоже готовьте! И вообще, готовьтесь лучше. Где, например, моя кола со льдом?— Лучше уже некуда. — Мисс Грант тщательно фиксирует все в журнал. — Он у нас стабильный умничка. Третья операция за год. — Как не сдох-то еще, господи, — ворчит Норт. — Ставлю в аорту... Полые вены... Теперь сосуды... Воздуха не наблюдалось, слава богу... Еще минуту... Промокните... Все, подключайте к аппарату.Венозная кровь струится по прозрачным трубкам, поступая в оксигенератор, насыщаясь кислородом и возвращаясь обратно. Хлоя мгновение любуется мрачно-великолепным и в то же время таким обыденным для нее зрелищем; казалось бы, пора привыкнуть, а она все не может.— Два и три на один квадратный, — сообщает Грант. — Стабилен. Можно продолжать.— Ну так вот, — возвращается Норт к потерянной нити разговора. — Прескотт, может, и безумный, да говорят, он жизнь там кому-то спас. Как-то что-то подключил, подвел, ввел — и человек задышал.— Это называется реанимировать. — Хлоя вскрывает патологическое выпячивание на сердце остро заточенной хирургической сталью. — Ох, сколько тут кровяных сгустков... Чистим.— Типа что-то с легкими, точно не знаю, — качает головой Норт. — Может, пошел на исправление?— А чего это ты вдруг на его стороне, а, Дрю? — вздергивает бровь Хлоя. — О, черт, сколько их, дайте скорее пинцет!— Возможно, Прескотт не такой уж и урод, каким кажется, — задумчиво произносит хирург. — Или я просто уже слишком стар, чтобы гоняться за его мозгом и пытаться понять, чего он хочет. — Он хочет наркоты и уехать на острова, — пожимает плечами Хлоя.— Откуда ты знаешь? — Норт старательно вычищает кровяные сгустки.— Все этого хотят, — усмехается Прайс. — Смените нам инструменты, что-то мой скальпель резко затупился от тупизны моих шуток, — смеется она. — На самом деле я просто все еще жду колу со льдом.— Ты выглядишь печальной, Хлоя. — Дрю бросает зажим в кюветку. — Что тебя тревожит?Хлоя задумывается: вариантов ответа на этот вопрос тьма; но цветные стикеры, в три слоя покрывающие кухонное окно ее квартиры, скажут все за нее. Там и Макс, и привязанность, и страшное слово ?польза?, и Рейчел, и Прескотт, и она сама.Она сама — сплошные цветные стикеры, распятые на стекле.Макс, думает она. Макс Колфилд, которая привязалась к ней, вцепилась всеми лапками в те мгновения, что они проводили вместе, расцвела рядом с ней и чуть ли не носит футболку с надписью на груди: ?Я хочу провести с Хлоей Прайс остаток жизни?. Хлое это не нравится; ее это несказанно раздражает хотя бы потому, что она чувствует себя предательницей: вероятнее всего, без этой привязанности Макс не сделала бы и десятую часть того, о чем медик ее попросила.Или сделала бы?Руки машинально приступают к удалению рубцовой ткани, уверенно сжимая рукоятку мединструмента, но Хлоя не может убежать от своих мыслей — не здесь, в операционной, в самом сердце ее работы (она усмехается под маской, оценивая каламбур).Неделя с Макс Колфилд, наполненная простыми человеческими радостями: походами в кино, пиццей, приготовлением домашних роллов — заставила Хлою забыться. Отвлечься от мыслей, связанных с работой — не брать телефон, игнорировать все звонки, сбрасывать пытающуюся дозвониться до нее Чейз.Прайс почему-то не хочет думать о том, что чувствует Макс, хотя укол совести — крошечный, почти безболезненный укол в солнечное сплетение — говорит ей, что так нельзя. Что нужно делать выбор, ставить прошлое в будущее или наоборот.Все меняется, думает Хлоя, иссекая дефектные ткани, все меняется, может, оно и к лучшему — отпустить Эмбер, к которой на душе почти совсем пустота, впустить Макс Колфилд в свою жизнь, покататься на колесе обозрения, сходить в парк и поесть мороженого с карамелью, а потом долго-долго целоваться на кухне, смахивая со стола все тарелки, разбивая блюдца, и пить кофе из одной чашки?Макс, плавно касающаяся ее границ.Макс, в ладонях сжимающая морозное солнце.Макс, ставшая для нее странной головоломкой, знаешь ответ — а он неверный.И Хлоя бы поговорила об этом, рассказала бы, как это — пытаться сделать все ради полуживой, выкарабкивающейся из лап аппаратов любви, к которой, наверное, уже ничего толком и нет, да только Хлоя — вечная доктор Прайс — слишком сильная, чтобы осмелиться согнуться.Она не может себе это позволить.Не сейчас.* * *Прайс не знает, да что там, никто не знает — Макс ненавидит все, что связано с холодом: свои руки, зимы и в особенности сердце, которое, как она чувствует, никогда не будет ее.Рейчел Эмбер лежит на кровати, чуть согнутая в спине, с десятком веток-трубок, уже отключенная от нескольких аппаратов, потому что Прайс надеется, что так ей станет лучше.И когда Макс впервые видит ее вот такую, то чувствует внутри своих легких взрывы звезд.От замершей, застывшей красоты сковывает дыхание; и Макс понимает, почему Хлоя пропала, почему попала в этот плен: кукольное лицо, длинные светлые ресницы — даже сейчас, даже в этой искусственно-цепенелой коме Рейчел Эмбер кажется ей слишком живой.Макс прижимает к себе папку — ее папку — и просматривает составы капельниц, проверяет все трубки, снимает показатели; словом, становится очередной тенью. Осторожно забирает новую кровь на анализ: игла мягко ныряет под шелковую кожу, в подставленную пробирку льется темно-красная жидкость. Макс садится на краешек кровати — наверное, неслыханная наглость — и смотрит, смотрит, смотрит.По карте ей двадцать семь, на вид — меньше двадцати; Рейчел невероятно светлая, воздушная, кажется, что она сейчас встанет — и в мире появится еще одно солнце, настоящее, а не та жалкая пародия, что висит на сиэтловском небе. Но эта сверхновая будет только для Хлои Прайс, для не ее Хлои Прайс.По карте ей двадцать семь.Макс вздрагивает и открывает картонную папку анонимного пациента ?211?.Дата рождения — двадцать второе июля тысяча девятьсот девяносто четвертого года.— Ка-кой па-роль?— Двад-цать два ноль семь де-вянос-то че-тыре.Все как-то слишком банально и слишком быстро становится на свои места.— Те-бе не сто-ит сю-да зво-нить, ты же зна-ешь, Джей-мс не одоб-рял это-го.— Че-го — это-го?— Вас. Про-пав-шая под-ру-га, чей те-лефон на-писан на тет-ра-ди двух-летней дав-ности.Де-вуш-ка, ле-жащая в от-де-лении хос-пи-са, у ко-торой Хлоя про-водит поч-ти каж-дый вечер.Макс бесслезно и как-то жалобно всхлипывает. Ну конечно, ругает она себя, ты идиотка, Макс Колфилд. Конечно, они любовницы. Восемь лет прошло, а Хлоя до сих пор помнит; так зачем дальше распутывать этот клубок, если и так все понятно?Рядом с кроватью Рейчел розовые тюльпаны, и Макс улавливает их сладковатый запах, блуждающий по палате. Хлоя приходит к ней, Хлоя носит цветы, Хлоя плачет, спрятав лицо в ладонях своей бессознательной любви. Хлоя делает все, чтобы спасти то, что осталось от их прошлого, босыми ногами танцуя самбу на сердце Макс; а Колфилд, как последняя наивная дура, вовсе и не против — она даже делает музыку погромче, позволяя Прайс делать все, что та хочет.Макс редко испытывает отвращение — для нее это чувство чужое, травящее, но именно сейчас оно поселяется в ней. Нет, не к Хлое — наверное, на месте кардиохирурга она поступила бы так же, — отвращение к самой себе.Рейчел выглядит как спящая красавица — ирисовые волосы с золотыми нитями, розоватые губы, безмятежное лицо; Макс жалеет, что не взяла с собой фотоаппарат, хоть и понимает, что делать сейчас снимок — кощунство.Рейчел выглядит так, будто ее облили солнечным светом с головы до ног.Неудивительно, что Хлоя растворилась в ней, замерла пузырьком в этом теплом и живом янтаре. Для нее Рейчел была близкой и досягаемой. Желанной. Но не живой, прикусывает губу Макс.Как она могла позволить так себя обманывать?Неужели каждое воспоминание, каждая улыбка, каждый полароид — все это ложь? А если нет, то остается один-единственный вопрос...— Кто же ты для нее теперь, Эмбер? — одними губами спрашивает она.