09 ? 13.12.1998 ? born to die (2/2)

Внезапную тишину прорезал неприлично громкий смех Хедо — словно безумец, он громко расхохотался и захлопал в ладоши, после чего бросил на Ичиджо полный отвращения и презрения взгляд, но уже иной — будто бы даже довольный, от которого становилось еще страшнее, чем от его обычной холодной неприязни.— За-ме-ча-тель-но! — по слогам проговорил он, продолжая смеяться. — Просто замечательно! Вы посмотрите только! До чего же потешное зрелище! Только взгляните! Ну же! Смейтесь!И подчиненные ответили ему громким холодным смехом.Но смеялись не все.

Впрочем, на это старик даже не обратил внимания. Медленно поднявшись с кресла, он неспешно спустился вниз, будто бы смакуя каждую секунду невыносимой боли в животе, что испытывал сейчас Ичиджо. Кровавая лужа под коленями становилась все больше, и остановился Хедо рядом с ним лишь в тот момент, когда коснулся ее тростью. Сил держать голову не было, и Ичиджо с усилем попытался было поднять глаза кверху — лишь для того, чтобы ему в висок резко ударило что-то острое и тяжелое, заставившее потерять дыхание на мгновение. Закашлявшись, он не сразу услышал, что старик вновь смеется — но уже не так, как раньше.Словно завершая предыдущий приступ.— Какая мерзость, — с усмешкой проговорил он, продолжая постукивать тростью по виску. — Только посмотрите на это убогое зрелище. Кто бы мог подумать, что у тебя все же хватит смелости совершить нечто настолько отчаянное. Не боишься, значит? Смерти. Кто бы мог подумать.Кажется, он говорил что-то еще — и, возможно, в этих насмешливых речах проскальзывало нечто важное, то, что Ичиджо все же стоило услышать перед тем, как закрыть глаза навсегда. Но в голове словно стоял туман, а в глазах стремительно темнело — и единственным, что не давало ему потерять сознание окончательно была эта мерзкая боль в голове от каждого удара тростью. Стучащая, непрекращающаяся, она заставляла его крепко сжимать зубы и прокусывать губу до крови лишь для того, чтобы сохранить остатки сознания и пожить хотя бы пару минут — тот небольшой отведенный ему отрезок времени, что остался до смерти.Крови под ногами становилось все больше, она пропитывала ткань одежды, делая ее холодной и неприятной. Продолжая крепко сжимать руки на рукоятке ножа, Ичиджо мучительно застонал, пытаясь вынуть его из собственных кишок, но стоило ему сделать хотя бы маленький рывок вперед, как в глазах тут же потемнело, а живот отдал такой острой болью, что он едва ли не потерял сознание от этого. Кажется, это лишь сильнее развеселило старика, что продолжал глумиться над его положением.Но иногда слова Хедо достигали и его.— Такую смерть называют почетной. Но только ты почета не заслужил.Всему придет конец.И его жизни он уже пришел.

Это будет последнее, что он увидит в своей жизни. Последний день его существования, полный лишь проигрыша и разочарования. А он так и не осуществил множество из тех вещей, что когда-то запланировал, тех глупых наивных желаний, которые были постыдными для взрослых людей. Так и не съездил на Окинаву. Так и не доказал глумившимся над ним людям, что он чего-то да стоит. Так и не наладил нормальный контакт с семьей. Так и не сказал своей глупой сестре ничего полезного, того, что ей стоило бы услышать. Так и не...Ничего не сделал.Ничего не успел.Все было кончено.

Упершись лбом в пол, он тяжело дышал, улыбаясь — потому что осознавал, насколько глупым было все, что он когда-либо делал в жизни. Так бездарно потратить отведенное ему время только онмог. За такое надо было стыдиться. Не удивительно, что ни Хедо, ни Куросаки не выделили его за столько лет, он был простой бездарностью без таланта, глупой имитацией настоящего успешного человека, такого, каким на самом деле был Кайдзи. Они были такими разными, но кто бы мог подумать, что в итоге оказалось, что недостижимым идеалом успеха для Ичиджо оказался именно этот бродячий пес.

— А потому ты будешь жить, жить и искупать свои грехи. На память о чем у тебя останется страшный след на теле. Не правда ли прекрасно?Если бы он еще мог что-то искупить.Щелкнув пальцами, Хедо рассмеялся вновь указал невидимому собеседнику вниз.— Заберите его. Когда очнется, решим, что будем делать.А может, это ему лишь послышалось. Померещилось от огромной потери крови.

Последним, что он увидел, были искаженные в отвращениилица самых близких к старику людей. Тех, кому он доверял больше всего. Тех, что никогда не окажутся на его месте хотя бы потому, что были любимы. Старший сын смотрел на это скривившись, когда как младший равнодушно взирал на зрелище из-под темных стекол очков. И, конечно, он. Господин Куросаки. Смотревший на него с едва заметной горечью, будто бы ему и правда было жаль. Но это, конечно же, было не так. Как будто ему было дело до жалости к какому-то мусору, что не сумел одолеть бродячую собаку, будучи с огромным преимуществом на своей стороне.

Становилось все холоднее.

Мир вокруг стремительно терял краски, но даже сквозь накрывающую с головой тишину он услышал.

То, о чем и не подумал бы даже. Тот голос, который ненавидел сейчас больше всего. Тот...?Возвращайся! И брось мне вызов вновь! Я буду ждать!?Рука дрогнула, едва не выронив кусунгобу.

Какое реалистичное видение.

Смотря на лежащий в дрожащих руках нож, Ичиджо мучительно поджал губы и медленно, словно сам не желая этого, покачал головой. Он все равно не сможет этого сделать. Как бы не ненавидел он ту свою глупую дешевую жизнь, полную лишь разочарований и пустых стремлений, он бы никогда не сумел прервать ее хотя бы потому, что искренне верил в лучшее. Верил, что в один прекрасный день завяжет с азартным бизнесом, что в один прекрасный день займет место второго лица корпорации, ведь быть вторым, ведомым — это так удобно и прекрасно. Но пусть даже все его мечты рушились подобно карточному домику, пусть даже он никогда в жизни не достигнет тех же высот, пусть даже кости его сгниют под землей, в аду, где он и встретит свой конец, он все равно не сможет убить себя, как бы не старался. И пусть где-то внутри он прекрасно понимал, что мучительная смерть была бы куда более легким избавлением, нежели то, что ждало его в шахтах, он все равно не мог даже сжать рукоятку ножа в руке.

Зрение помутнело. Кажется, это были слезы. Какая теперь разница?Он отказывался от столь великодушного позволения лишить себя жизни лишь из-за глупого страха. Это было так глупо и наивно, что он сам не верил, что соглашается на подобное. Может, надо было плюнуть на все и ударить себя ножом в живот, сделать это и ждать наступления смерти — потому что ждущее его впереди будущее казалось непроглядным и темным, таким, что было гораздо страшнее смерти. И из-за глупого желания жить он отказался от своего единственного шанса сдохнуть на свободе.

— Я не могу.Он горько улыбнулся.

Каким же трусом он был. Кайдзи был прав.

— Какая глупость. Такой трус не заслуживает быстрой и легкой смерти.

В ответ на его слова Хедо издал громкий презрительный смешок. Ну конечно, он был прав — умный человек выбрал бы самоубийство. Хотя умный человек вряд ли бы оказался здесь сейчас, перед всеми теми, кто сумел достигнуть успеха и стать ближе к старику. И как бы мучительно ему не хотелось поднять голову и не взглянуть в глаза Куросаки, немо взмолившись о помощи, Ичиджо не сделал этого. Гордость не дала — пусть он и был жалким трусом, но знал, что никакая мольба сейчас не поможет. Еще до начала игры ему дали ясно понять, чем обернется для него поражение, и свою судьбу Ичиджо должен был принять с гордо поднятой головой, пусть наказание и обернется для него мучительной пыткой в пыльной шахте, там, где он проведет остаток своей жалкой жизни до смерти от удушья.

Не вставая с колен, он выпрямился и крепко сжал в руках ножны кусунгобу, полуоткрытые, сквозь которые видел лезвие, после чего с громким щелчком закрыл их.

Он сам выбрал свою судьбу.

Пока слишком рано для смерти.... может, он ошибся.

Отдав трубку в руки одного из тысяч одинаковых подчиненных председателя, Ичиджо медленно развернулся назад. Из головы все не шел образ кусунгобу, того, что острым лезвием разрубил его надежду на будущее. Был ли его выбор верным, был ли нет — это не имело значения. Он все равно умрет тут, разницы не было. Можно было даже не стараться. Кто бы мог подумать, что вся та огромная сумма перика, которую он потом и кровью накопил за эти мучительно долгие полтора года в итоге оказалась бесполезна. Он может выкинуть их на ветер — все равно ничего не изменится.

Его смертельный приговор был подписан.И, не смотря на Цуруми и Джунпея, он побрел прочь, упиваясь собственным отчаянием.

Единственное, что оставалось.