1 часть (1/1)

Во всём виноват Галли. Этот чёртов снеговик.Так Томас и скажет взрослым. Это звучало бы забавно, если бы речь не шла о смерти. Ещё рано говорить (если бы колбу перевернули, из верхнего отсека не высыпалась бы и половина золотого песка), но восьмилетний мальчик, на морозе, заплутавший в лесу – хорошим такое не кончается. Не спасут ни подтяжки, ни неуёмное воображение, ни даже потолок, с которым дядя Винс иногда разговаривает. Ни что не спасёт, и виноват в этом, на самом деле, Томас. Старший брат. Не уследил. Так бывает. Когда они лепили его, этого снеговика, Чак смеялся. Томас тоже, хотя в результате совершенно внезапного, прервавшего стройку сражения большая часть снега оказалась в его капюшоне. Ему же лучше: чтобы слепить снежок, больше не нужно наклоняться за снегом к сугробу и тратить важную для победы секунду. Достаточно просто завести руку за голову, как какой-нибудь снежный войн, создающий орудия из воздуха прямо в ладони. Как удобно и до чего эффектно! Тянешься к капюшону, как к колчану за стрелой. Чаку стало завидно. Ещё минуту назад он наполнял капюшон Томаса с победным злорадством, а теперь его предприимчивый противник обратил своё унижение в преимущество и использовал против него! Чаку тоже захотелось волшебный ?колчан? снежков, и он, даже не выйдя из-под меткого обстрела, принялся поспешно запихивать снег себе в капюшон, как если бы не пытался всеми силами избежать этой позорной участи в самом начале заварушки.Снеговик тем временем стоял неподвижно. Никуда не торопился. Пока два снежных война нещадно атаковали друг друга, он молча ждал, когда про него вспомнят и удостоят наличием всех необходимых атрибутов. Без головы и с двумя гигантскими животами несладко, но снеговик, вероятно, решил, что побеждает тот, кто умеет ждать. (На самом деле, и тот, кто ждать не умеет, тоже запросто побеждает: всякое случается). Резвились до наступления сумерек. Прятаться за тёплыми спинами сугробов, нападать внезапно, толкаться и отчаянно барахтаться в рыхлой белизне в такую нежно-пушистую погоду – настоящее благословение. Снежинки липнут ни к чему-нибудь, а именно к ресницам: садятся, как снегири на ветки, хотя места на всех явно не хватает. Из одного только ресничного снега можно слепить целых десять голов размером с колесо внедорожника деды Хорхе; всё же ограничились одной, и закончили как раз перед тем, как тётя Мэри позвала в дом. Чак шёл с неохотой. Постоянно оборачивался, грустно глядя на снеговика (злосчастный снеговик смотрел в ответ ещё жалобнее), а потом вдруг остановился и заявил, что никуда не пойдёт, если они не возьмут ?его? с собой. Дядя Винс, видите ли, говорил, что ночью резко похолодает, и Галли, видите ли, замёрзнет, а главное – страшно заскучает.– Галли? – переспросил Томас.– Галли, – ответил Чак, гордо подняв голову и взяв снеговика за веточку руки, тем самым показывая, что ни два пуза, ни странное имя, ни выразительные брови, превосходящие по размеру остальные черты лица – не повод для того, чтобы не дружить, – Так его зовут. Он пойдёт с нами. Нельзя же оставлять его на ночь на улице, да ещё и совсем одного. – Завтра слепим ему друга. – Если возьмём его, я больше не буду класть льдинки тебе под подушку. – Так ты признаешь, что это был ты? Галли остаётся. – Ну пожалуйста!Собаку нельзя (не хватало ещё выгуливать по морозу), кошку нельзя (у тёти Мэри аллергия), чем плох снеговик? Даже кормить не надо. К тому же, Томасу стало любопытно посмотреть на реакцию Чака, когда Галли неминуемо начнёт таять. Решит, что тот заболел, и примется суетливо лечить его мороженым и ледяными компрессами – вот будет потеха! Мелкий несмышлёный брат, который верит, что принявший форму человека снег перестаёт вести себя, как снег – какое раздолье для розыгрышей!– Никаких больше подушечных льдинок? – уточнил Томас, прищурившись.– Клянусь! – И никакой воды в валенках?– Ага.– Тогда по рукам. Но Галли будет нашим секретом. – Никому не скажем! – Чак подпрыгнул, вспыхивая восторгом и предвкушая сладкую аферу, от чего из капюшона на его лицо обрушился снегопад, – Спрячем его! – Контрабанда, – кивнул Томас, – Надо придумать способ транспортировки. Тётя Мэри позвала во второй раз, пока бегали за тазом. ?Щас!? – крикнул ей Томас, а сам выбежал обратно на улицу и попытался поднять Галли за бока. Чак страховал, придерживая Галли за плечи и подпинывая к нему санки с взгромождённым на них тазом. Было бы легче, если бы Галли закинул в него ногу, но помогать этот лентяй явно не собирался, а от приложенной Томасом силы снеговичье тело только рассыпалось на части. Пришлось собрать его снова уже в тазу, установив в него нижний фундаментный шарик и друг за другом поставив на тот остальные.– Держится? – спросил Томас, тяжело дыша. Чак покивал сыпучим капюшоном. Санки с тазом и снеговиком подкатили к дому и без страха бросили снаружи, у двери. Кто их угонит (в такой-то глуши), да и зачем? Ну, разве что, Санта-Клаус, у которого спустило колесо, но тогда уж пускай берёт – это давно обговорено (жаль, что не с Сантой лично). Таз преодолел порог (не без отвалившейся руки и чугунного грохота, на который, к счастью, шумно хлопочущая в кухне тётя Мэри не обратила внимания). Чаку очень хотелось показать Галли их с Томасом комнату на чердаке, но лестница оказалась для таза непреодолимым препятствием, и было принято решение спрятать Галли в одном из самых тайных мест первого этажа. Слаженно мешая друг другу, стали толкать таз по полу; по дороге зацепились за пару половиц, в результате чего с головы Галли отвалилось несколько комков снега.– Потребуется операция? – обеспокоенно спросил доктор Чак. – Решающие отделы мозга не пострадали, – ответил доктор Томас, проведя беглый осмотр.Пациент не спросил, есть ли у них лицензия.Тётя Мэри позвала в третий раз (всё ещё спокойным тоном: звать она привыкла), когда Чак вручил Галли потерянную им руку, наказал сидеть тише льда и не высовываться, и дверцы кладовой захлопнулись.?Уже идём!? – снова крикнул Томас, и только тогда они действительно пошли. Пораспахивали пахучие дублёнки, побросали шапки и шарфы, скинули валенки, как можно дальше зашвырнули противные подтяжки и разбрызгали по округе капельки талых снежинок. Руки сполоснули бегло, задев мыло так быстро и поверхностно, как прихожане церкви касаются кончиками пальцев святой воды перед тем, как перекреститься. – Хорошо погуляли? – спросила тётя Мэри, раскладывая вилки подле тарелок. Мокрые волосы прилипли тёмными волнами (у Чака – колечками) к блестящим лбам, красные щёки и засученные рукава замельтешили за столом. В свете камина он как всегда показался сказочным: такие громоздкие деревянные столы с трещинками, ребристым древесным рисунком и многочисленными шрамиками от укусов ножа нарисованы в книжках о средневековье, которые привозит тётя Тереза. За такими столами из массива сосны или ольхи сидят мудрые короли, страдающие от их мудрости принцессы и хохочущие, не ведающие манер викинги, но этот лучше – дядя Винс сам его сделал, сам выстрогал, напитал маслом и натёр воском.– Чак провалился в сугроб, – сообщил результаты экспедиции Томас. – Неправда! Это Томас провалился, а я нет. – А ещё он опять прилип губами к сосульке. – Сам ты сосулька! – Нет, ты! Тётя Мэри улыбалась. Горячий спор с однообразными (и давно известными ей) зеркальными репликами прервало появление дяди Винса. Войдя в дом, он бросил связку дров под окном, обтоптал унты у порога и стряхнул снег, который бесцеремонно решил свить гнездо в его усах и бороде. Повесил дублёнку на гвоздь и, тщательно встеребив в ладонях мыло до пузырчатой пурги, сел со всеми. Подтяжки не снял, и Чак с Томасом посмотрели на него так, будто он не только не избавился от них при первой возможности, но и сам изобрёл это дурацкое приспособление. Тётя Мэри спросила дядю Винса о проделанной работе с таким же неподдельным интересом, с каким спрашивала Чака и Томаса об их прогулке, и принялась наполнять тарелки. В этот раз на ужин был пахучий булгур и запечённая говядина в сладко-терпком гранатовом соусе, который ещё в прошлом месяце привезли из города в стеклянной рельефной бутылочке, похожей на снеговика. Взрослые налили себе вина (почти такого же цвета, как соус), и довольствующийся чаем Томас проследил за этим, не моргая: прямо перед его носом из графина лилось нечто непостижимое, запретное, влекущее и, без сомнения, прекрасное. – Хорхе знает толк, – сказал дядя Винс, отпив из своего бокала и с довольным прищуром глядя на сделавшую глоток тётю Мэри. – А деда Хорхе скоро приедет? – тут же вклинился Чак. – Тётя Бренда разрешит покататься на снегоходе? – подключился Томас. – Можно будет порулить? – Малявкам нельзя рулить. – Сам ты малявка!Чак весь уляпался соусом, Томас облизывал пальцы. Дядя Винс, ножом и вилкой разрывая свой кусок мяса на тоненькие волокна, всю трапезу постанывал от наслаждения и блаженно прикрывал глаза, а под конец сказал с мягкой улыбкой: ?Был ли в моей жизни поступок, которым я заслужил такой ужин??, и польщённая тётя Мэри сначала засмеялась, а потом задумалась. Томас тоже (от того, что задумались взрослые), а Чак не задумался: когда соус капает с подбородка, рассуждать о жизни категорически некогда. Мальчики помогли убрать со стола: Чак протёр его, лихо орудуя тряпкой, Томас натаскал воды для мытья посуды и принялся за дело. Тётя Мэри отнесла вино в погреб, затем открыла дверь, ведущую на улицу с другой стороны дома. Снаружи её полностью занесло, снизу доверху, и дверь отворилась в глухую, крепко утрамбованную снежную стену. Тётя Мэри поднесла к ней накрытое тарелкой и обёрнутое полотенцем блюдо с остатками мяса и с силой вдавила в снег (немного белой стены при этом осыпалось на пол) рядом с уже вдавленным черносливным пирогом. После чего закрыла дверь, как дверцу холодильника. Когда всё было убрано, в кухне задули свечи. Дядя Винс вручил Чаку и Томасу жестяные фляжки с разогретой в камине водой, и мальчики, обхватив их раскалённые животы рукавами свитеров, наперегонки поскакали наверх, в своё логово. Лестница выдержала их нападение: построенные дядей Винсом ступени плотные, будто камень, не поддающийся ни топору, ни огню. Древесина перил податливее, и в тех местах, где чаще всего ложится ладонь, пальцы протоптали углубления с оплывшими, как у свечи, краями. Этой рельефности так приятно касаться: такая же древесная кожа, как у этих перил, должна быть у динозавров из раскрасок, которые стопками дарит тётя Бренда. Можно представить, будто гладишь дружелюбного диплодока, пока лезешь на чердак.Оставшись в свитерах, подштанниках и шерстяных носках, мальчики запрыгнули к Томасу на кровать. (Какому здравомыслящему Чаку нужна собственная кровать, если можно запрыгнуть к Томасу?). Накрылись одним одеялом, обложились подушками, и стало так тепло, как может быть только в мягкой постели с грелками, в сердце уютного деревянного дома, посреди необъятной снежной пустоты и бесконечного холода. Спать Чаку не хотелось, и он попросил (ну, потребовал) почитать вслух, поставив свечу на тумбочку. Томас открыл книгу там, где остановились в прошлый раз – на сказке про чудищ и заколдованный лабиринт, – но буквы расплылись от внезапно навалившейся сонливости (он всё-таки отхлебнул из бокала дяди Винса, пока тот любезничал с тётей Мэри). Пришлось сочинять сюжет на ходу, при этом делая вид, что читаешь. Вроде бы получалось. – Если завтра будет мороз, пойдём дуть мыльные пузыри? – прервал импровизацию Чак. – Пойдём, – ответил Томас непослушными губами.– Помнишь, какие большие получались в прошлый раз? Во-о-о-от такие! – Даже больше. – И застывали очень быстро. Раз – и уже стекляшка! А может, добавим в раствор свекольного сока? Шары получатся цветными, как… как ёлочные игрушки! Пока Чак озвучивал свои придумки (про морковный сок, про лимоновый и черниковый), Томас задремал. Частично он всё ещё был с Чаком на чердаке, но большая часть его сознания уже плутала по лабиринту из книги, где на каждом углу мыльные пузыри вырастали прямо в бокалах, как шарики прозрачного винного мороженного. Было непонятно, съедобные они или ядовитые, и почему показывающий дорогу снеговик свернул вправо, хотя утверждал, что поворачивать нужно влево, и – самое главное – почему носу вдруг стало так жарко. Томас открыл глаза: лицо Чака было очень близко к его лицу, он дышал взволнованно и горячо. – Ты чего не спишь, – пробубнил Томас, едва сопротивляясь утягивающему обратно вглубь сну. – Галли пропал, – зашептал Чак, кудряшки от его дыхания забились в истеричном танце, – Мы совсем про него забыли. Я дождался, пока дядя Винс и тётя Мэри уснут, и спустился к нему, чтобы спросить, не обиделся ли он на нас за то, что мы заперли его и не угостили. Прихожу, открываю, а там, в кладовке, только таз и вода. – Твой Галли в лес, наверное, ушёл, – Томас перевернулся на бок, натягивая одеяло на плечо и роняя на пол раскрытую книгу, – Не вынес позора. Представляешь, его в гости пригласили, а он лужу наделал. Надо было показать ему, где туалет.– Я пойду, позову его, – сказал Чак, – Приведу обратно. Как думаешь, далеко он мог уйти? – Не валяй дурака, – сонно буркнул Томас, – Ложись. Чак послушался его впервые. И плюхнулся обратно в постель. По крайней мере, Томасу так показалось. Через пару поворотов в лабиринте сна он проснулся снова, посреди глубокой ночи (если видел механические часы один раз в жизни – на руке деды Хорхе, – отношения со временем более тонкие) от ощущения, что Чака рядом нет. Не только под боком, не только под одеялом, не только в соседней кровати, где Чаку самое место, но и вообще на чердаке. Магический эффект вина ещё действовал, но уже не так сильно. Причиняя самому себе невероятные страдания, Томас сдёрнул сон вместе с одеялом и, освещая путь свечой, спустился на первый этаж – быстро, но тихо. Чтобы напугать темноту первым, он громким шёпотом позвал Чака. Не получив ответа, заглянул в кладовку, в которой нашёл только наполненный ?мочой? снеговика таз, и со стремительно тающим клочком надежды бросился к входной двери, где семейный комплект обуви (неполный из-за отсутствия одной пары валенок – самой маленькой) подтвердил опасения. Томас с трудом распахнул тяжёлую дверь, забыв о холоде и том, что раздет. Обжегшись морозным воздухом, тут же закрыл и выглянул в окно – никого снаружи не было, Чак ушёл уже какое-то время назад, – и на мгновение Томас перестал дышать. Сдерживаемое беспокойство вырвалось наружу, заметалось по стенам вместе с пламенем свечи, и там, в груди, где оно сидело до этого, стало едко, пусто и до слёз беспомощно. Первым порывом было разбудить дядю Винса и тётю Мэри, но кое-что остановило Томаса. Он видел, как взрослые искали пропавших. Приходил смотритель станции – страшный мистер Лоуренс с отмороженным носом, которого боялись даже старшие ребята, – и приносил с собой ручную пустыню в стеклянной колбе с тонюсенькой талией. Он ставил её на стол, переворачивая; золотой песок сыпался из верхнего отсека в нижний, преодолевая узкое место, и все вслушивались в его шелест, неотрывно следя за песочной струёй шириной с иглу и мысленно подгоняя. Пока песок не высыпался до конца, образуя горку, никто не вставал с места. Никто никуда не шёл, потому что движение пустыни отмеряло время до начала объявления тревоги. За это время пропавший должен был благополучно вернуться домой, если же нет – только тогда созывались все немногочисленные семьи посёлка, зажигались фонари, грелись машины, и все вместе отправлялись на поиски. Так делали, даже когда терялись дети; мистер Лоуренс приносил пустыню поменьше, но та сыпалась настолько же мучительно долго. Потому что если живёшь в вечной мерзлоте, нельзя рисковать кем-то ещё – такие правила. Томас никогда не понимал этих правил, к тому же времени на них не было совсем. Нужно было срочно что-то предпринимать, со взрослыми или без, потому что крошечный настырный Чак сам оделся, сам обулся, даже надел ненавистные подтяжки (что свидетельствует о небывалой серьёзности его намерений) и ушёл в лес, посреди ночи, навстречу набирающему силу морозу. И самое ужасное – это даже не время суток и понижение температуры, а что он не угомонится, пока не найдёт своего снеговика. А снеговик в кладовке. Растаял. Воображаемые друзья – очень коварная штука. Проклиная Галли, веру Чака в волшебство и, больше всего, самого себя (надо было сказать правду, и тогда Чак расстроился бы, но остался бы дома, в постели, в тепле и безопасности), Томас задул свечу и схватил шапку. Дублёнка обняла за плечи, стиснула. Пуговицы с треском протиснулись в тугие петли, плотные штаны заправлены в валенки, шарф обмотан тремя слоями, и Томас уже был снаружи, в метре от дома, когда вспомнил, что забыл рукавицы. Возникла мысль сунуть руки в карманы, как это делалось обычно. Но было неизвестно, сколько продлится операция по спасению Чака, и Томас принял решение вернуться, хотя дядя Винс не одобрил бы этого. Сказал бы, покачав головой, что возвращаться – плохая примета, а прагматичная, учёная тётя Мэри посмеялась бы над ним. Так или иначе, Томас выбрал живые, не-обмороженные руки, и вышел на мороз полностью экипированным. В похолодании был свой плюс – снег перестал валить хлопьями размером с ладонь, ветер застыл неподвижно и колко, и незанесённые следы Чака было видно отчётливо. По ним Томас и отправился в путь. Вместо Большой Медведицы за ним сверху наблюдал маленький однолапый медвежонок.