Часть 1 (1/1)

Как всегда, Хёбу и Маги пришли к Хиномии вдвоём, тайно. И в ту ночь Хёбу кормился от них обоих, пил кровь, а перед самым рассветом внезапно сорвался и засобирался в дорогу. Это было необычно.— Ты не хочешь остаться здесь? — спросил Хиномия, когда за окном уже светало, и они переводили дыхание, лёжа в странных объятиях: было сложно разобрать, где чьи руки и ноги, так тесно сплела их ночь и жажда.— Не при церкви же, — посмеялся над его словами Хёбу, легко поднялся с кровати и принялся одеваться. Отчего-то стало ясно, что уйти он собирается насовсем.— Где ты переждёшь день?Хёбу обернулся и окинул Хиномию пристальным взглядом.— Обычно мы не сообщаем места своих укрытий. Это может быть небезопасно. Охотники, знаешь ли…Хиномия почувствовал обиду. Хёбу не доверял ему после всего, что было между ними. После того, как сам он доверил ему, вампиру, свою жизнь, подставив шею под клыки.А потом несколькими словами Хёбу Кёске попросту растоптал его. Едва сдерживая какую-то кривоватую усмешку, он произнёс:— Знаешь, церковник, и не надейся. Я не чувствую к тебе ничего особенного. Только голод. Для вампира голод — обычное дело, так что не очень-то обольщайся.Голод. Гастрономическая жажда. Никаких иных желаний вроде плотской любви или — это даже смешно — любви духовной.Хиномия оскорбился. И не мог понять, почему Хёбу сказал ему то, что сказал? Зачем? Он чувствовал себя так, будто о него вытерли ноги. На любовь он и не надеялся, но хотя бы понимание… Он думал, что понимание между ними есть. Между ним, Хёбу и скупым на слова суровым Маги...Маги! Возможно, оборотень знает, какая муха укусила его милорда? Но не успел Хиномия вернуть себе самообладание и задать волнующие его вопросы, как Маги, не сказав ни слова на прощание, вышел вслед за Хёбу на улицу, хлопнув дверью. Ах вот как? Ну раз ему настолько безразличен Хиномия, что даже прости и прощай так трудно вымолвить, то зачем он шёл у Хёбу на поводу и... совокуплялся с ним? Чем Хиномия являлся для Маги, если, как человек, был для него никем? Если потребность в живых существах была для Хёбу лишь потребностью насыщаться, то почему же тогда Маги продолжал быть с ним? Инстинкт стаи, подчинение вожаку, совместная охота ради получения пищи? Всё верно, Маги прикасался к нему лишь по приказу. Так верный пёс выполняет команды хозяина, получая в награду похвалу.В то утро Хиномия молился, смотрел в нарисованные глаза святых и ангелов на фресках и как никогда явственно ощущал возвращение спокойствия во взволнованную тревожными помыслами душу. Когда же свечерело, он, ослабленный однодневным постом и отсутствием сна, будто наяву увидел, как Хёбу выкапывается из земли, в которой прятался от солнца. Руки его были в листьях и дёрне, одежда — испачкана. Вампиру не нужно дышать, вампиру не нужен свет, вампир — мертвец. И в том видении Хёбу был похож на восставшего мертвеца. Маги, проведший день под корнями большого дуба в образе волка, встал, отряхнулся и последовал за Хёбу. Они удалялись от церкви всё дальше и дальше, и Хиномия чувствовал, как натягивается, истончается и рвётся нить, что связала их вместе, чувствовал, как теряет обоих.Да разве они были у него? Разве ему было кого терять? Нелюди. Один искал от него только пищи, не любви и даже не страсти. Другой и вовсе был холодным диким зверем, похоже, чуждым на проявление любых человеческих эмоций.И Хиномия постарался забыть. Что ещё ему оставалось, если его бросили?Рутина поглотила его, серая и однообразная. Когда он не ездил по деревням, убивая упырей или, что чаще, расследуя убийства, в которых пытались обвинить вампиров или оборотней, он жил при церкви, послушно помогая отцу Гришему со службами и проведением исповедей. Но не исповедовался сам, никогда. Не находил в себе сил рассказать о произошедшем ни единой живой душе. Только молился, пока к нему не приходил сон, и не снисходила усталость. Он старался держать свой разум в равнодушном оцепенении; так было проще бороться с воспоминаниями и жаждой. Нет, не жажда крови то была, и даже не физическая жажда чужого тела. Временами Хиномии недоставало их союза, их тройственности. Он изнывал от отсутствия доверительной открытости, понимания и единения. Изнывал тщетно, потому что знал: он выдумал то, чего никогда не было. Он чувствовал, что более не найдёт этого ни в ком. То время и те чувства никогда не повторятся. Да их и не было никогда, тех чувств. Ничего не было, кроме жажды крови и инстинктивной преданности зверя.Надо ли говорить, что в тот год Хиномия упокоил больше упырей и застрелил больше волков и оборотней, чем обычно? Он каждый раз боялся, что на этот раз встретит именно их. И с облегчением понимал, что нет — не они, пока не встретил. И стрелял, плотно сжав сурово искривлённые губы. Ватикан должен был быть доволен своим слугой. Тот стал таким ревностным исполнителем.Но Ватикан доволен не был. Со своим происхождением Хиномия был для обычных людей бельмом на глазу, мешал спокойно видеть Царствие Божие — не иначе.***Однажды в их с отцом Гришемом церкви появились чужаки. Их было трое, женщина и двое молодых мужчин, все в церковном дорожном облачении, вооружённые, кричаще-самоуверенные. Они прискакали на ухоженных лошадях и привезли с собой непогоду: дождь и порывистый ветер. Ненастье поселилось и в душе Хиномии, когда он разглядел путников и понял, кто они. Не просто люди. Такие же охотники Церкви, каким был он сам. Охотники, в чьи вены после их добровольного согласия была добавлена кровь дьявольских отродий. Когда-то о подобных практиках ему рассказывал отец Гришем. Хиномия не должен был забывать о том, что он — не единственный полувампир, пёс на службе Церкви, однако забыл. Ну так ему напомнили.Высокая худощавая женщина с чёрной кожей вручила письмо. Хиномия сломал красную восковую печать на конверте, достал сложенный пополам листок с заданием. С приговором. Убить вампира Хёбу Кёске. Следовать за отцом Ханзо и во всём подчиняться ему.Когда Хиномия прочёл письмо и поднял голову, чернокожая женщина хищно улыбнулась и представилась: сестра Мэри Форд, она проводит Хиномию к отцу Ханзо, что ждёт его в долине. О сестре Мэри Форд, церковнице из Ватикана, ходило в народе множество слухов. Де она собственноручно уничтожила Семерых Умертвий, что хозяйничали несколько лет назад на Западе, Свору Дьявола, обратившую почти всю деревню в оборотней на Юге, Кровавого Доктора, что распространял чуму и после пожирал плоть заболевших... Хиномия явно ощущал в крови сестры Мэри вампирский след — будто в багрянце винного кубка, на дне, вспыхивали блёстки рубинов, но не мог понять, почему рубины кажутся мёртвыми, почему они не взывают к нему, как к собрату, а наоборот отторгают его. Хёбу всегда ощущался именно так, но он-то был настоящим вампиром, в нём Хиномии виделась некая жизнь, движение, стремление. Как в сильном ветре, непогоде или стихийном бедствии, что ужасает своей силой, но, увы, существует. А сестра Мэри несла в себе смерть. И не только в ружье, что висело в чехле за её плечами.Письмо было срочным, и реагировать на него требовалось незамедлительно. Спутники сестры Мэри ждали у ворот и даже не спешивались, молчаливо давая понять Хиномии, что времени на сборы у него мало. Церковь пришлось покидать в спешке, и Хиномия едва успел попрощаться с отцом Гришемом. Быстро сложил свой походный набор оружия, прихватил немного припасов, загрузил чересседельную суму. Он и опомниться не успел, как их отряд был уже в пути. Из-за спешки в нём проснулась тревожность, и Хиномии казалось, что неразговорчивые хмурые церковники, провожатые, посланные за ним отцом Ханзо, следят за ним из-под капюшонов, попутно сражаясь с ветром и дождём. Кажется, погода всеми силами старалась воспрепятствовать им, помешать дороге. Но церковные охотники упорны. Ничто бы не остановило их. И никто.Хиномии представлялось, что если бы он быстро не собрался в дорогу сам, то его сопровождали бы силой. Или, чего доброго, казнили бы на месте за прямое неподчинение приказу. Письмо из Ватикана было подписано Главным Советником Папы, Аланом Уолшем. Если это тот самый Алан Уолш, то плохи были дела Хиномии, очень плохи. Как знать, быть может, сперва он поможет церковникам из Ватикана уничтожить Хёбу, а после уничтожат его самого? Ведь неизвестно, какие указания на его счёт получили другие охотники. Какие письма, подписанные Аланом Уолшем, они прячут у себя за пазухой.Но если придётся уничтожить Хёбу, то как поведут себя остальные его спутники? Те, кого в народе принято называть нелюдями? Оборотни, Маги и мальчишка Йо, у которого был ангельский голос? И путешественник МакГрегор, нашедший пристанище в удалённых землях барона Минамото? Девица Момидзи, которую необразованные селяне посчитали ведьмой? А сам барон с семьёй? Бывшая любовь Хёбу, Каору со своими дочерьми, — примут ли они смиренно волю церкви, не будут ли чинить препятствий отряду охотников? Что-то говорило Хиномии, что смирения там не найдётся ни на грош.***Остальных церковников Хиномия увидел утром, когда их отряд после ночи пути остановился у постоялого двора, чтобы позавтракать и переждать пик ненастья. Хотя маловероятно было, что погода сильно улучшится в ближайшее время. Снежные бураны чередовались с ледяными проливными дождями, зима отступала крайне неохотно. Непогода здесь, в долине, образованной седловиной между двух горных вершин, хоть и поумерила свою лютость, всё равно солнцем и теплом не баловала.Новые церковные охотники из их отряда за нечистью тоже оказались с ?неправильной? кровью — Хиномия не мог подобрать ей иного названия. Одна из послушников, кучерявая блондинка в зелёных кожаных одеждах, вела себя и пахла, будто оборотень. Почти дитя, настолько она казалась молода, она везде ходила со своим спутником, черноволосым и худощавым молодым человеком, самым младшим из всех, вечно хмурым и сосредоточенным. Её звали Инугава Хацуне, а его — Ядориги; имени этого послушника Хиномия так и не узнал.Впрочем, с ними, как и с остальными членами отряда, он смог познакомиться поближе лишь позднее. После нескольких часов, проведённых на опасной ночной дороге, хотелось лишь обогреться, да поесть горячего, но чаяниям Хиномии не суждено было сбыться так скоро. Как только они спешились перед воротами постоялого двора, дорогу Хиномии заступил церковник с глазами фанатика, человека истово верующего и не привыкшего к колебаниям. Он представился отцом Ханзо и оказался самым старшим в их отряде.— Мы должны провести проверку и убедиться в твоей лояльности, — сказал отец Ханзо Хиномии. — Ты поедешь с нами в любом случае: либо сам, либо в повозке. И тебе же будет лучше, если ты сразу сделаешь правильный выбор и примешь нашу проверку добровольно. Знай, на счёт тебя у меня есть дополнительные указания.Вот и первые подтверждения о наличии других писем от Алана Уолша. Хиномия сделал вид, будто не понимает, что может находиться в опасности.— Но я же не сопротивлялся, когда сестра Мэри приехала за мной, — беззаботно улыбаясь, ответил он, — разве это не доказывает мою лояльность лучше, чем любые...— Мы должны убедиться, — Ханзо сделал упор на последнем слове. — В конюшню его.Этот церковник был, будто в противовес сестре Мэри, бледнокожим и хмурым. Если Мэри часто улыбалась и гордо вскидывала голову, то губ Ханзо никогда не покидала гримаса недовольства, а плечи всё время оставались сгорбленными. Тёмные глаза Мэри светились вызовом, а бледно-зелёный взгляд Ханзо никогда не менял своего тусклого выражения. И ещё отец Ханзо почти не пах вампиром. Он был обычным человеком. Очень желчным и ядовитым человеком. По большей части, от него пахло лишь ладаном. Такие, как он, держали Хиномию в подвале на цепи и окунали в ванну со святой водой.Хиномии сделалось холодно, и вовсе не из-за пронизывающих порывов весеннего ветра. Что придумает Ханзо, чтобы ?убедиться?? Прикажет кинуть его в реку, предварительно привязав к позорному стулу? Будет пытать калёным железом, чтобы выяснить, правда ли он испытывает боль, или Сатана помогает ему её избегнуть? Обыщет его тело в поисках дьявольской метки? Нет, для вампиров и оборотней среди церковников существовали другие проверки. Хиномию не обвиняли в ведовстве, а потому он легко сможет доказать свою принадлежность к роду человеческому.Сможет ли? В панике не смог сразу вспомнить, как давно прикасался к серебру, или к кресту, или к святой воде. В те ночи, что Хёбу пил от него... Не обратился ли Хиномия после укуса его клыков? Справится ли теперь его тело с проверкой? Не предаст ли? Хиномия спокойно выносил солнечный свет, но достаточным ли это доказательством будет для отца Ханзо?Повозка, что охраняли девица Инугами и сосредоточенный Ядориги, стояла в конюшне постоялого двора; проходя мимо неё, Хиномия ощутил странный импульс. В повозке кто-то был. И не один.Но кто мог скрываться среди ящиков и сундуков с вещами? Понадобилось совсем немного времени, чтобы сообразить, что именно то были за ящики, обмотанные цепями, запертые на многочисленные замки. Гробы. Это были гробы! И в них лежали вампиры. Неупокоенные. Наверняка ослабленные освящённым серебром и голодом. Их жажда вопила о нехватке крови. Хорошо, что Хиномия, познавший всю глубину жажды Хёбу Кёске, почти не реагировал на потребности других вампиров. Их жажда была ничто по сравнению с той тягой, что испытывали они втроём, когда были вместе. Хиномия снова заколебался: правду ли сказал Хёбу, когда признавался ему в отсутствии чувств? Теперь у него была возможность сравнить — однако он всё равно не знал ответа. Может быть, если ему удастся спросить у Хёбу ещё раз, встретиться с ним с глазу на глаз и задать вопрос, то ему ответят...— Для начала приведите доктора, пусть его посмотрит, — приказал отец Ханзо. Похоже, он решил сделаться главным дознавателем в этом деле. Никто не оспаривал у него этой привилегии, сестра Мэри с двумя другими церковниками передали своих лошадей конюху и отправились на постоялый двор, чтобы заказать еды и отдохнуть с дороги.Хиномия тоже чувствовал голод — обычный, человеческий, — но его приковали к столбам на воротах дальнего стойла, сейчас пустующего. Под ногами было набросано прошлогоднее сено. В распахнутую настежь конюшню задувал ветер. Вампиры в гробах вяло шевелились, почуяв людей или, может быть, собрата. Хиномия старался унять дрожь.Девица Инугами и её спутник Ядориги вернулись с высоким черноволосым человеком примерно на несколько лет старше Хиномии. Так, значит, этот ладный на лицо церковник — доктор? Какой проверке он его подвергнет? Хиномия против воли напряг запястья, закованные в железные браслеты кандалов. Те выдержали и вряд ли бы сломались, даже если бы в них заковали чистокровного вампира. А вот столбы на воротах стойла были старым деревом, подточенным поколениями древоточцев. Если Хиномия случайно дрогнет и сломает ворота, не будет ли это слишком неожиданно для отца Ханзо? Не застрелит ли он его при мнимой попытке к бегству?На запястьях доктора мелькнули чётки — гематитовые бусины чередовались с серебряными — на коже от них был рубец, больше всего похожий на застарелый ожог. Такой же рубец, неровный и глубокий, находился в вырезе распахнутой до ключиц сутаны, где виднелся нательный крест на серебряной цепочке. Достаточно крупный для простого креста, тяжёлый даже с виду, явно был выкован целиком из серебра.— Это ограничители, они меня сдерживают, — пояснил доктор, без труда проследив за взглядом Хиномии. — А что сдерживает тебя? Разреши посмотреть.С этими словами он поднял руку и сдёрнул с его лица глазную повязку. Хиномия открыл второй глаз, услышал вздох отца Ханзо и его голос, начавший читать Отче Всея. Девица Инугами зачарованно вытаращилась на него, а потом двинулась вперёд с выражением ребяческого любопытства на лице. Ядориги одёрнул её резким приказом:— Сидеть, Хацуне! А ну живо сидеть!Та тут же уселась прямо на солому, где стояла. Плащ её распахнулся, открывая короткие кожаные штаны и шерстяные колготы. Хиномия отвёл взгляд.— Она химера, — пояснил доктор, проводя осмотр. Осторожно оттянул ему веко, осмотрел глаз.— Не понимаю, — ответил Хиномия. Кажется, доктор был не прочь пообщаться.— В её крови есть не только кровь оборотня, но ещё и вампира. К сожалению, воздействие этой смеси губительно сказывается на мозг человека. Когда просыпаются доминирующие элементы, разум девушки засыпает. Но она продолжает слушаться Ядориги, и только поэтому всё ещё жива.— Кто сотворил с ней такое? — спросил Хиномия. Он задал этот вопрос не потому, что интересовался Хацуне на самом деле, но ему было спокойнее, когда доктор разговаривал. Он казался человечным. Более человечным, чем остальные охотники.— Церковь, разумеется, — пожал плечами доктор. — Она создаёт своих карманных монстров, чтобы те боролись с монстрами дикими. А ты будто бы сам не такой же?..— Нет. Меня никто не создавал. Я таким родился.Доктор посмотрел на него с удвоенным интересом. Хиномия пожалел, что признался.— Как это случилось? Если ты знаешь, конечно?..Проворные пальцы доктора расстегнули на нём сутану, распахнули ворот, раздвинули полы, обнажая грудь. Ханзо начал читать Отче Всея повторно. Доктор внимательно рассмотрел шею Хиномии, но следов укусов там не обнаружил, разумеется. Все следы от Хёбу уже давно зажили. Инугами Хацуне по-прежнему сидела на земле и мусолила собственный указательный палец, будто была годовалым ребёнком, только начавшим ходить.— Мою мать обратили на поздних сроках беременности или даже во время родов, не знаю... Меня нашли брошенным под дверью приюта. Монахи рассказывали, будто по ночам мать приходила меня кормить, пока у неё оставалось молоко. Когда же в окне повесили крест, она перестала появляться.— Как интересно, — прокомментировал доктор, продолжая осмотр. Одобрительно хмыкнул, заметив, что кожа Хиномии никак не реагирует на прикосновения серебряного креста. Доктор до последнего прятал его в своей ладони; Хиномия и не заметил его прикосновения, пока не услышал: — Думаю, две проверки ты уже прошёл. А сейчас помолчи-ка немного.Он достал деревянную слуховую трубку, приложил её к груди Хиномии, нагнулся и стал выслушивать сердцебиение. Хиномия не знал, быстро ли бьётся его сердце или медленно, по сравнению с чистокровными вампирами. Считалось, что у оборотней сердце билось быстрее, а кровь была горячее, чем у людей. У Хёбу сердце начинало ощутимо биться лишь тогда, когда он пил кровь. Но Хёбу был во всех отношениях особенным.Наконец, доктор одобрительно хмыкнул и убрал трубку, спрятал её в складках своего плаща, будто ярмарочный фокусник, а взамен извлёк ланцет и небольшую стеклянную колбу.— Сейчас будет немного больно, — предупредил он, поддевая рукав сутаны Хиномии. И провёл лезвием ланцета вдоль вены на внутренней стороне запястья, почти под самым браслетом кандалов. Хиномия дёрнулся, натянув цепь, но удержался, не сломав деревянных опор стойла. Ланцет не жёг, значит, был не из серебра, и это означало, что рана закроется очень быстро. Доктор как раз успел нацедить несколько капель крови в колбу, прежде чем порез начал затягиваться.— Ускоренная регенерация, — сказал Хиномия, промолчав о длительно не заживающих ранах, которые наносили ему освящённым серебром раньше, в детстве. До того, как отец Гришем взял его к себе.— Ничего, мне хватит, — ответил доктор, как показалось, несколько рассеянно. Он насыпал в колбу какой-то порошок, и тот окрасил тёмную кровь в жёлтое, а потом и вовсе заставил загустеть и иссушил.— Определённо присутствует вампирская составляющая, — пробормотал доктор. Ханзо услышал его и прервался, а после с удвоенным пылом продолжил молитву. И отошёл на два шага подальше. Хиномия заметил это и скривился.— Кстати, как клыки?Он продемонстрировал свои зубы и сказал:— Не появляются.Доктор покивал головой с довольным видом и ответил:— Тогда осталась последняя проверка.Ланцет с колбой исчезли так же быстро, как и слуховая трубка. С пояса доктор снял серебряный фиал с выгравированным на боку крестом. Хиномия заметил ещё несколько таких же фиалов рядом, каждый — в собственной верёвочной петле. Святая вода. Освящённая молитвами, с повышенным содержанием серебра. Для Хиномии, как и для любого другого церковника-полукровки, такое серебро являлось ядом. Его будут лить ему на кожу или плескать в глаза?Доктор откупорил фиал и ловко всыпал внутрь щепоть какого-то белёсого порошка.— Пей, — приказал он, нахмурив брови.Хиномия дёрнул скованными руками. Но вы же всыпали туда какую-то дрянь, — хотел сказать он, но приумолк под пристальным взглядом чёрных глаз. Он знал, какова святая вода на вкус. Она жгла изнутри, но не убивала. У Хиномии всегда перехватывало дыхание, пока она лилась по пищеводу, а после — сильно болело нутро, и аппетит пропадал на день, а то и на два. Потом здоровье восстанавливалось, и всё возвращалось к норме.Доктор поднёс горлышко фиала к его рту. Хиномия распахнул губы и запрокинул голову. Фиал наклонился, вода полилась ему на язык. Он задержал дыхание и сделал несколько быстрых глотков. Ханзо прервал молитву на полуслове. Хиномия услышал, как щёлкает курок, взводимый на пистолете. Он приготовился к неизбежному жжению на языке и в глотке и постарался сохранить каменное выражение лица. Если у него получится ничем не выдать свою боль, то его не убьют.Но святая вода не жгла. Значит, эта вода вообще не была святой. Что за порошок всыпал в фиал доктор?— Похоже, человеческого в нём больше, чем вампирского, — тем временем вынес свой вердикт доктор. — И он может путешествовать с нами по доброй воле.Отец Ханзо убрал пистолет. На его лице действительно промелькнуло сожаление или то была игра света? Хиномия с удивлением косился на доктора. С чего бы ему обманывать своих же? Доктор с улыбкой приказал:— Ядориги, освободи его. Пускай умоется с дороги и поест с нами.Ханзо, ни слова не говоря, направился к выходу. Похоже, он всерьёз был разочарован. Хиномия услышал, как он принялся распекать нерасторопного конюха за то, что лошадей недавно приехавших церковников до сих пор не рассёдлали и не почистили скребницами.Ядориги оставил свою подопечную Хацуне сидеть на земляном полу конюшни и зазвенел ключами.— Э-эм... Спасибо, — неловко произнёс Хиномия. Ему было не по себе и странно. Что за игру вёл улыбчивый доктор? Как это разузнать? И нужно ли?— Не за что, — доктор протянул ему руку, как только Ядориги снял с Хиномии металлический браслет. — Моё имя Сакаки Сюдзи.Хиномия ещё раз обратил внимание на ожоги на запястье доктора и пожал протянутую руку.— Не стоило вам... — постарался как можно осторожнее прошептать он по дороге к таверне.— Не хотел лишний раз рисковать, — доктор Сакаки пожал плечами. — Я просто не дал Ханзо повода убить вас. Вы недовольны?— Я бы выдержал проверку, — ответил Хиномия.— По мне, так ничего страшнее серебра нет, — признался доктор, хмуря свои чёрные брови. Оборотень. В нём сидел оборотень. Как и в девице Инугами.Раз так, то зачем же вы носите серебро на теле и терпите незаживающие ожоги? — хотел спросить Хиномия и не спросил. Сакаки ведь сам сказал, что серебро его ограничивает. Наверное, оно помогает сдержать зверя внутри. Наверное, так ему было легче — как человеку и доктору.— Больше всего информации я получаю через прикосновения, — тем временем сказал Сакаки. — Проверка была для Ханзо и остальных. Я же всё узнал, едва только коснулся вас.Хиномия удивлённо посмотрел на доктора. Всё? Действительно всё? В таком случае, узнал ли он о Хёбу и Маги? Или он в курсе лишь о вампирской составляющей?Они пересекли двор, оставив Ханзо распекать конюха. В таверне было темно и почти безлюдно. Слишком рано, да и путников на горной дороге по весне всегда мало. Хиномия без труда нашёл взглядом церковников, сидящих за столом возле разожжёного камина. Сакаки направился к ним, говоря на ходу, и Хиномии ничего не осталось кроме как следовать за ним.— Многое в вас от меня сокрыто, и, признаться, это будит во мне интерес. Я ещё никогда раньше не встречал настолько сильного сопротивления.— Я даже отдалённо не представляю, о чём именно вы говорите. Я не умею ничего скрывать. Мои способности — это всего лишь ускоренная регенерация и улучшенное здоровье.— И ещё вы можете чувствовать нас, верно? — добавил Сакаки, внимательно посмотрев на него. — Значит, правду сокрыли не вы. Кто-то сделал это за вас.Хёбу.— Кто-то, кто сильнее меня. Это интригует.— Неужто ты нашёл кого-то, кто смог тебя уделать, Сюдзи? — спросила сестра Мэри.У неё была речь, как у девчонки из бедного квартала. Если бы не капюшон монашьей рясы, Хиномия определил бы её туда без малейших сомнений. Девчонки в бедных кварталах могут вонзить вам нож под ребро, провести вместе ночь за пару серебряных монет, вытащить из-за пазухи кошелёк, обжулить в карты, обмануть в игре в напёрстки или угостить опиумом. Девчонки из бедных кварталов не становятся монахинями. И уж точно не носят в себе зерно вампира. И, разумеется, девчонки из бедных кварталов никогда не щеголяют чёрной кожей, словно дьявол опалил их при рождении.— Мэри у нас одна такая, — тихо сказал Сакаки. Но, видимо, недостаточно тихо, потому что молодой церковник с белёсыми волосами, что всю дорогу ехал по правую руку от Хиномии, услышал его и фыркнул.— Мы все тут индивидуалы один почище другого, — произнёс он, с ленцой растягивая слова. Выговор у него был южный. Белёсого звали просто Тим. Хиномия не слышал, чтобы хоть кто-то обратился к нему по фамилии. Возможно, то и не имя было вовсе, а какое-то прозвище.— Но самый ужасный и непобедимый — это Ханзо, конечно. Он владеет древними секретными техниками ведения боя.Говоривший сидел по другую сторону стола, спиной к камину. Второй церковник, тоже, как и Тим, слишком молодой на вид, — наверняка ещё даже бриться не начал, носил имя Баррет. И тоже без фамилии. Баррет был угрюмым, часто хмурился, следил за Хиномией недоверчиво, подолгу не сводя с него пристального взгляда. Вооружён Баррет был двумя многозарядными пистолетами странной конструкции. Кажется, большой барабан позволял делать несколько выстрелов без перезарядки. А ещё у пистолетов Баррета было два дула. Неужели мальчишка способен стрелять с двух рук и выпускать по четыре пули ежесекундно?— Но он не пользуется способностями, которые дают нам наши улучшения, — зашипел Тим. — К чему тогда было это всё, если ты продолжаешь жить просто, как человек?Баррет скривил рот и поправил свою головную повязку. Хиномия вспомнил о своём глазе и порылся по карманам. Снятую Сакаки кожаную ленту он машинально подобрал с соломы после того, как Ядориги снял замки на его кандалах, а вот надеть не удосужился. Надел сейчас.Доктор Сакаки, увлечённый разгорающимся спором, видимо, не смог смолчать, вступил в полемику:— Каждый сам решает, как исполнять свой долг. Кто-то использует способности, что даёт ему кровь, кто-то побеждает монстров своей собственной силой, а кто-то может только нести слово божье, и в том нет слабости, уверяю вас. Сила наша в единстве, а в разобщённости слабость…— Начинается, — недовольно буркнул Тим.К ним приблизилась подавальщица с подносом, уставленным тарелками с едой. Доктор же, кажется, только входил в раж.— А потому, говорю вам, дети мои, негоже мерить всех по силе одного-единственного человека. Бог создал нас, чтобы мы плодились и размножались, и, множась, увеличивали его силу, несли свет в самые затенённые уголки мира... Ты согласна со мной, прелестный цветок, созревший в непогоде горных чертогов? — доктор Сакаки обратился к подавальщице, миловидной девушке, и та удивлённо расширила глаза. Бегло оглядев его церковный наряд, она неуклюже присела в кривом реверансе.— Согласна, отец мой, — пролепетала она, кажется, совершенно не понимая, с чем соглашается. Сакаки приосанился.— Гляди, чтобы Ханзо не поймал тебя со спущенными штанами, когда ты будешь слово божье к этому потаённому цветку нести, — выдала Мэри.Сакаки приуныл и как-то сдулся.— Не понимаю, о чём ты. Что за намёки?Больше он ничего не говорил, его проповедь, да и сам их спор, сошли на нет. Спорщиков больше интересовали еда и отдых с дороги.Подавальщица споро расставила тарелки, косясь на всю их компанию, и особенно на чёрную кожу сестры Мэри. Впрочем, на доктора она тоже поглядывала, Хиномия успел заметить прощальный взгляд, который девушка бросила Сакаки, уходя. И усмехнулся. Обычно он был невысокого мнения о тех церковниках из своей братии, кто в открытую пользовался своим положением, бесплатно ел в три горла или задирал девкам юбки, но на доктора Сакаки, похоже, его нелюбовь распространяться не спешила. Поедая тушёную репу с зерном и мягкой ароматной бараниной, Хиномия гадал, отчего так? Потому что Сакаки не только человек, но ещё и оборотень? Потому что тот помог ему со святой водой? Потому что казался улыбчивым и лёгким в общении, по сравнению с остальными? Трудно сказать.Вскоре к ним присоединился Ханзо, и молчание за столом сгустилось, тяжелея.— Тим, Баррет, после смените Ядориги и Инугами, — приказал Ханзо. — Пусть тоже поедят.— Да, отец, — нестройно и без особого желания отозвались молодые послушники.Хиномия наблюдал и молчал. Очевидно, что их тайный груз, боящийся солнца, требовалось охранять от любопытных конюхов и постояльцев. Значит, кто-то из церковников неотлучно находился с ними. С теми закованными в цепи вампирами, лежащими в гробах.Хиномия знал об экспериментах Церкви, направленных на соединение человеческого и вампирского, лишь со слов отца Гришема, и раньше считал себя единственным... ?выродком? — так звали его те монахи, державшие его на привязи. Однако оказалось, что у Церкви тоже есть свои секреты, Церковь проводила эксперименты, исследования, или как ещё это можно было назвать? Опыты на людях. Хиномия был согласен с тем, что жажда крови, по большей части, лишала мозг человека, обратившегося в вампира, морали и нравственности, оставляя лишь низменные инстинкты. Хёбу был, конечно, исключением из этого правила. Обычно обращённый ставил на первое место свои интересы, жажда заставляла его насыщаться и убивать, превращала в монстра, и Церковь таких монстров убивала. А как с жаждой обстояло дело у этих церковников? Хиномия не хотел расспрашивать об этом за столом, при всех. Что-то говорило ему, что импульсивный Тим или мрачный Баррет не будут рады подобным вопросам, да и сестра Мэри тоже казалась себе на уме с такими-то замашками уличной девки. Возможно, стоило поговорить с отцом Ханзо... Но он, казалось, лишь искал повода, чтобы причислить Хиномию к кровопийцам и пустить пулю в его сердце. От Ханзо исходила мощная аура послушного убийцы, молчаливого исполнителя церковных заветов. Хиномия не хотел лезть на рожон в попытках сблизиться с этим человеком.Им предстояло отдыхать весь день, а после заката — двигаться в путь. Хиномию подобный способ передвижения немало удивлял, но казалось, что тут две причины. Во-первых, вампиры в гробах, постоянный источник крови и силы церковников, не выносили день. Дневной свет не проникал сквозь доски, но сами упыри вели себя беспокойно и буйно, если ехали по свету. Солнце за облаками ослабляло даже сквозь преграду и вытягивало из них последние силы. Во-вторых, использование людьми крови давало некий побочный эффект в виде светобоязни и упадка сил днём. Церковники зависели от своих пленников, были слабы их слабостью.Хиномия вспоминал, как Хёбу безбоязненно пил его кровь. Как прятался от солнца в ведьминых катакомбах и лечил раны, полученные в схватке с Саотомэ. Не проявляя ни малейшей слабости от близости солнечного светила на небе или разбавляя — подкрепляя? — свою кровь человеческой. Кровью церковника. Становился ли Хёбу действительно сильнее, когда пил от него?Поев, Хиномия вышел во двор, на улицу. Ему не хотелось сидеть в тесной комнатушке весь день, когда можно было подышать воздухом. В холодном ветре и сурово нахмуренных тучах на небе ощущался запах подступающей весны. Но всего горного холода не хватило бы, чтоб заморозить и вытравить мысли о Хёбу из его головы. Хёбу и его верный волк Маги. Как они сейчас? Что с ними теперь? Правду ли сказал Хёбу напоследок? О своей жажде, о своём отношении к Хиномии? От этих слов зависело, что ему думать и делать теперь. Если в Хёбу нет ничего человеческого, то Церковь повелевает его уничтожить. Если же есть, то Хиномия... То он... Что? Ослушается прямого приказа? Предаст свои обеты?Но разве те обеты не вырвали у него силой? Разве не был он крещён и обращён в веру насильно? Как Церковь может требовать теперь от него преданности и послушания? Но если он ослушается, то чем окажется лучше обычного деревенского упыря? Никакой морали, вся жизнь направлена только на удовлетворение собственных потребностей... Если бы Хиномия бросил Церковь и ушёл за Хёбу, разве не превратился бы он тогда в подобного упыря, живущего одними инстинктами?Поистине, они принадлежат разным мирам. И Хиномия — либо охотник, либо жертва, третьего выбрать не дано, третьего не существует.