1 часть (1/1)

Нуартье ещё усмехался, прикуривая от свечи и листая электронную корреспонденцию на стремительно разряжающемся телефоне. Он даже вопросительно хмыкнул, когда позади него раздался стук в дверь, которая, впрочем, распахнулась ещё до того, как стук утих. Он замер с немым вопросом на лице только когда посмотрел в глаза сына.Жерар был бледен, а нашивка прокурорского лицея на его рукаве больше не сияла золотом. Вместо неё скромно мерцала серебряная эмблема - такие носили действующие прокуроры.У Нуартье сжалось сердце - он видел, как испуган его сын, слышал перекрикивания солдатов за окном, и знал, чего и зачем потребовали от юного Вильфора. Ему тоже было страшно - Жерар это знал, - но отец удивил его. Он молча подошёл к новоиспечённому прокурору, взъерошил его волосы, мягко коснулся подбородка, отмечая дрожащие губы.- Я пойду с вами без лишних слов, господин де Вильфор, - сказал он, и в глазах старого революционера светилась болезненная нежность.У Жерара нервно дёрнулся кадык, и потому голос сорвался и дрогнул, когда он коротко ответил:- У вас пять минут на сборы. Глядя, как отец неловко перебирает одежду из старого сундука военного образца в ногах его кровати, Жерар ещё молчал.Он прошептал запоздалое "отец" с умоляющей интонацией, уже когда тот стоял перед ним с делово запакованной котомкой наполеоновского образца.- Я и сам бы с радостью заплатил эту цену за будущее своего... Рода, - в неожиданно светском, холодном тоне ответил ему старик.Тишина упала, как белый саван. Вильфор не сразу понял, что это солдаты в холле наконец исправили проблему с пробками, и в доме вместо мягкого-жёлтого свечного света снова царило режущее мир на тень и свет белое ртутное сияние.Ждавший снаружи уже бывший верховный прокурор досадливо скрипнул зубами, когда увидел их: молодого Вильфора, чья безупречная осанка и пружинистая походка точно говорили: "время мне вас сменить!" И сгорбленного, но отчего-то до боли гордого именно поэтому старика Нуартье. Как он ни старался, он так и не увидел на лице сына ничего, кроме гордости и радости исполненного долга, когда тот передал его солдатам, толкнувшись Жана в машину.Назначивший допрос на завтрашний день, юный прокурор вернулся в отцовский особняк один. Сгоряча чуть не разбив злополучный электрический щиток, он содрал с себя прокурорскую форму ещё в холле, сразу бросившись под горячий душ.Он прекрасно понимал, что вода не принесёт желанного тепла и сонности, и что всю ночь он проведёт за документами, ища способ провести допрос скорее и сразу перейти к выбору санкций. Вильфор не корил отца за опрометчивый ход против министерства, который оно не смогло игнорировать. Он винил только себя: за то, что не удержал старика от возобновления старых связей, за то, что не сумел ничего сказать полицейскому министру Дантесу, когда он выбрал именно его из всего старшего курса академии и с ухмылкой возложил новый мундир ему на плечи морщинистыми руками. Он мог отказаться и выбрать жизнь труженика - так сказал министр, почти ласково улыбаясь ему. Он знал, что Жерар не сумел бы разочаровать отца... Или себя?Его выбор был прост: чин верховного прокурора в двадцать четыре года, привилегии, неприкосновенность и одиночество или бедность, лишения, опасности и вечный вид на вопиющую несправедливость из окна, который он разделил бы со своей семьёй. Вильфор усмехался, перерывая папку за папкой, отбрасывая улику за уликой, щёлкая мышью до боли в костяшках пальцев. Он знал, что никто не ждал от "благородного выскочки" из обедневшего знатного рода похожей твёрдости. Знал, что его считали пережитком эпохи, таким же, как его отец, и что подозрения и сплетни станут его новой тенью.Однако, он не мог сдаться. Знать теперь ничего не значит - что ж, прекрасно! Но разве ум бывает знатным или наоборот? Разве у доблести есть родословная? В конце концов, какими предками успела разжиться честность за те пятьлдесят дней, что Наполеон лежит в могиле и установлена диктатура нравственности? Наконец уснув за старым компьютером, Вильфор усмехался кусочкам незаконченной речи, которые видел во сне. В конце концов, было время, когда он даже любил Робеспьера.