1 часть (1/1)

Мы рождаемся и умираем в одиночестве. Только с помощью любви и дружбы мы можем поддерживать иллюзию того, что мы не одни.Орсон Уэлс—?Так с чего мне начать?—?Да хоть с сотворения мира. А что ты на меня так смотришь? Я правда не знаю. Ну, например, когда ты понял, что…—?Что понял?—?Что ты тот еще чудик.—?Да нечего было понимать?— все и так слишком очевидно. А знаешь, что самое мерзкое в очевидном? Мне это сложнее всего заметить.***От резкого движения хрустнула шея, и боль расползлась по плечам. Джон попытался подняться, но спина задеревенела, и он не мог не то что встать, а хотя бы просто сдвинуться с места. Тело словно налилось свинцом.Руки отказывались подчиняться, что-то мешало дышать, и он в ужасе распахнул глаза. Тонкий липкий шелк накрыл лицо словно паутина. Джон попытался вдохнуть, но ничего не получилось: затхлый воздух застрял на полпути к легким. Джон задыхался, из последних сил кричал, не слыша собственного голоса, звал на помощь и пытался сорвать с лица шарф, который проскальзывал между пальцами и будто затягивался жгутом вокруг шеи.Но никто не придет, как бы ни было ему страшно, больно, жутко, или будь он при смерти. Никто и никогда.И, прежде чем тьма окончательно рассеялась, прежде чем он наконец пробудился в автобусе от кошмара, ему слишком ярко вспомнилась фраза, та самая, которую до падения память выхватила и бережно спрятала, как Джону казалось, надежно и глубоко. То бабушкино:—?Я люблю тебя, мой мальчик.***—?И даже ничего не скажешь по этому поводу? Не будет едких и средней злобности комментариев?—?А что я должна сказать? Ну, вот что на это можно сказать, Джон?—?Не знаю. Ты первая слушаешь эту историю.***—?…Ты?— камень на моей шее, тянешь меня всю жизнь на дно. И всем было бы гораздо лучше, если бы ты захлебнулся соплями в колыбели.Собственно, Джон ни на что особо не рассчитывал, когда отправился в долгий путь из Мальме в Лондон, но такого радушия со стороны мамы не ожидал. Искра надежды угасла, и привкус горького дыма разлился по языку.Черный костюм, как и черные лакированные ботинки, запылился. Тугой узел галстука впился в горло, а по позвоночнику потекли ледяные капли. И было бы просто замечательно, если бы ему удалось добраться до ванной, смыть с себя часть усталости, а потом на несколько часов заснуть крепко и без сновидений. Но, судя по лицу матери, свершится настоящее всамделишное чудо, если она не захлопнет парадную дверь у него перед носом.Черные с проседью волосы мамы топорщились в разные стороны, глубокие морщины избороздили смуглое лицо. К своему несчастью, или счастью,?— тут уж как посмотреть,?— Джон пошел в отца: светлая кожа, голубые глаза, светло-русые волосы. Иногда, когда жалость к себе все же находила брешь в подобии самоконтроля, он жалел, что появился на свет таким непохожим на мать и ее родных. Иногда. В большинстве случаев Джон был этому несказанно рад.Он пожал плечами, приподнял сумку за держащуюся на честном слове ручку?— потрепанный чемодан какой-то лондонский добродетель выхватил в автобусе со станции,?— и засобирался вернуться на вокзал той же дорогой, которой пришел к этому дому. Может, возвращение не займет больше трех часов. А потом… Потом он придумает, как вернуться домой без денег, которые остались в потайном кармане чемодана. Да, обязательно придумает.Но и тут его чаяниям не суждено было исполниться: костлявая мамина рука с длинными пальцами впилась в предплечье и резво потянула за собой в дом.—?Разувайся и иди мыть руки,?— злобно бросила мама на ходу и даже не обернулась, будто за то время, что она отчитывала его на пороге уже вдоволь насмотрелась на Джона. Нужно иметь недюжинный талант, чтобы за десять минут наверстать восемь лет. —?Двери не забудь закрыть, разиня,?— добавила она и скрылась в темном коридоре, из которого доносился аромат кофе.—?Не забуду, мама,?— тихо ответил Джон. Он провернул в замке ключ и изо всех сил пытался не смотреть на знакомый силуэт по ту сторону дороги. Джон прислонился головой к холодной стене. —?Больше не забуду.?Жизнь от перемены места вряд ли изменит свое качество, если люди, с которыми приходится жить, относятся к тебе как к дерьму?,?— хмыкнул Джон и бросил сумку на пуфик. И это даже не жалость к себе, всего лишь констатация факта.***—?Так неправильно. Это даже больше, чем неправильно. Это как-то… Бессердечно. Ну, вот не надо. Не надо так понимающе улыбаться, слышишь? Но… А что, рядом вообще никого не было, кто мог бы подставить тебе свое плечо?—?Почему? Были. Но каждый раз недолго.***—?Проблема доверия.Кажется, так сказала Элейн прежде, чем поправила челку и ушла.—?У тебя проблемы с доверием, Джон. Ты в людях людей не видишь. Ты ведешь себя неправильно. Твое поведение вызывающе неприличное. И потом ты удивляешься, что у тебя нет друзей?Джон свел брови на переносице, закусил щеку изнутри и попытался не рассмеяться. ?Вызывающе неприличное поведение?, оказывается,?— это когда стараешься ни во что не встревать и ограничиваешься только стандартным ?привет-пока? с одноклассниками. Довольно занятное определение. Да и кто сказал Элейн, что ему нужны друзья? В Мальме они, вроде бы, были, только вот стоило случиться?— мысль на мгновение замерла; слово, какое слово здесь будет более уместным? ?Неприятности?? ?Происшествию?? ?Сбрасыванию-камня-с-шеи?? —?как все друзья исчезли, будто и не было их никогда.Джон посмотрел вслед Элейн и автоматически перелистнул страницу.Что бы он себе ни говорил, как бы себя ни убеждал, а слова, точно острые гвозди, проникали под кожу. Главное?— не подавать виду, что больно?— это Джон давным-давно уяснил, благо были хорошие учителя. Не стоит реагировать, даже когда тебе в спину бросают ?сумасшедший?, ?чудак? и нечто похуже, что задевает честь матери, такое, что напрашивается на ответную реакцию в виде удара в лицо.Уяснить-то он уяснил, но воплощать в жизнь не научился.Правая рука под гипсом сильно чесалась. Чертов карандаш уже не справлялся с этим зудом, а достать из маминого шкафа спицу Джону не хватало решимости. И не только потому, что если она заметит пропажу,?— а она обязательно заметит минут через пять после того, как Джон возьмет то, что ему так необходимо,?— и следующие несколько часов превратятся в сущий ад и рассказ в лицах о том, какой он неблагодарный мальчишка. Просто Джон устал, слишком устал, настолько, что перед глазами мерещилась всякая чушь, и какая-то часть внутри него хотела верить, что это?— не игра воображения, как в детстве, а реальность.Бабушка в старом свитере и плиссированной юбке, его бабушка, которой в Мальме поставили памятник из серого мрамора с черными прожилками, преспокойно расхаживала по внутреннему двору школы, щерила в улыбке желтые зубы и складывала руки на груди так, будто ей с Джоном скоро предстоял знакомый ?разговор по душам?.Просто бабушка слишком сильно хотела с ним поговорить, и ей, как и всегда, было плевать на его планы, надежды и жизнь в принципе. Но Джону до смерти надоело такое общение, и он уже знал способ, как этого избежать. Правда, при таком раскладе две сломанные руки могли оказаться не самым страшным вариантом.***—?И ты бы правда пошел на это? Ты бы себе… Ты…—?Знаешь, тогда я что угодно сделал бы, лишь бы быть таким, как все.—?А сейчас?—?А сейчас все уже привыкли к моим чудачествам.***Через восемь месяцев и четыре дня Лондон ему нравился вполовину меньше. Хотя, казалось бы, куда уж меньше.Через восемь месяцев и четыре дня у Джона, которого так скрутило на математике, что миссис Хартингтон пришлось прерваться и отвести его к медсестре, обнаружили гастрит. Усатый доктор с незапоминающейся фамилией сетовал его матери на скудность питания ?ее любимого сына? и рекомендовал быть внимательнее к тому, что Джон ест и, в частности, пьет (хорошо хоть умолчал о химическом ожоге слизистой, ну, или, по крайней мере, при нем). А еще док настоятельно советовал ей отвести Джона к психиатру или к психологу. Джон не знал, в чем разница между этими профессиями, да и не особо горел желанием узнавать.И когда Джон лежал на больничной койке, на которую падали яркие солнечные лучи, очень нехарактерные для дождливого ноябрьского дня, решение пришло само собой: коронное блюдо мамы?— бутерброд с арахисовым маслом, вкуснятина, что уже в печенках сидела за восемь месяцев,?— стоит отложить до лучших времен. А еще лучше никогда в жизни больше не прикасаться к этой ?пище богов для неблагодарных уродов?.Мужчина в больничной одежде, шахматист из 317-й, тот самый, у которого вчера случился сердечный приступ, свесил ноги с подоконника и настойчиво ждал, когда Джон соизволит заговорить. Но Джон упрямо молчал, отводил взгляд от окна и не желал замечать, что на полу от его ?гостя? нет тени.—?Ты должен кому-нибудь об этом рассказать,?— тогда, на уроке математики, повторяла бабушка и словно хищная рыба наматывала вокруг него круги. —?Ты должен! Должен! Должен!—?Прочь из моей головы,?— шипел он сквозь зубы, и по рту снова разлилась кровь. Этикетка с чистящего средства в подсобке уборщика не соврала: эффективное средство для устранения пятен обладало воистину волшебным эффектом. Бабушка замолчала, покачала головой и скривила лицо в отвращении, когда кровь просочилась через пальцы и плюхнула многолапой кляксой на тетрадь.—?Прочь из моей головы?.. —?на пробу неуверенно произнес Джон и помолился без адресата тому, кто, может быть,?— ах, чертова неискоренимая надежда! Те же грабли в который раз,?— его услышит.—?Не-а,?— ответил ?гость? с подоконника и прислонился спиной к стеклу. —?Не все так просто, дружок. Я тоже долго молчал, и видишь, к чему это все привело? —?мужчина указал рукой на левую часть груди и огорченно поджал губы. —?Ты знаешь, что нужно делать, Джон Ривер. Ты знаешь, куда тебе нужно идти. То, что сделала твоя бабушка, неприемлемо и очень далеко от правильного. Страх никогда и никого не доводил до добра. И ты, мальчик, не станешь исключением.—?Исчезни, пожалуйста,?— прошептал Джон и накрыл голову подушкой.Мужчина, с которым он вчера не доиграл партию, прав. Прав больше, чем Джону хотелось бы. Только в чем смысл кому-либо рассказывать о том, что уже закончилось, что уже прошло, если изменить прошлое невозможно?***—?Так это она тебя пыталась убить… Господи, Джон, сколько тебе тогда было?—?А это имеет значение?—?Сколько, Джон?—?Это не важно. У нее не получилось: как видишь, я все еще жив. И потом я всегда закрывал ночью дверь на задвижку.—?Но что, если бы она придумала что-то похуже, а?.. Ты должен был кому-нибудь рассказать.—?Ну, сказать об этом я хотя бы пытался.***Руки ужасно мерзли в карманах ветровки, от снега рябило перед глазами, а кеды, как Джон уже третью зиму подряд убеждался (убеждался-убеждался, да, похоже, никак не мог запомнить),?— не лучшая обувь в январе.…А потом она сказала, что Джон?— всего лишь ее ошибка молодости, пятно на репутации. И не как всегда, этим въедливым, привычным саркастичным тоном, а устало, так, будто ей на самом деле было сложно произнести тираду о никчемности его существования. И это, в отличие от всего, что с ним происходило до, слишком, по-настоящему было слишком больно. Там, глубоко-глубоко в голове, горле, груди что-то замкнуло, и слова, которые так долго прятались под языком, вырывались наружу.—?Восемь лет. Тебя не было рядом восемь лет. Ты сказала мне: плавай, я тебя подожду. И я плыл, мама, плыл. Наверняка слишком долго. Или много. Или нужно было мне камень на шею повесить?— снять его с тебя и перевесить мне. Так было бы правильнее, верно? Ведь, верно? Утопить как щенка?— и дело с концом. Не бросать меня там. Не бросать меня… Мама. Я скучал, мама, знаешь? Так сильно скучал, каждый день провожал автобус. Я на озере ждал, мама, знаешь? Я ждал. Только ты не пришла. А потом… Была осень. Зима, весна, лето. И снова, и снова… Я не нужен был, мама. Я был ей там в тягость. Бесполезен, ничтожен?— все, как ты сказала. Ты вот смотришь сейчас, просто смотришь и не знаешь, как на шее сжимались ее хваткие руки. И священник… Священник, когда узнал обо всем… Дал мне нужный совет: носить летом кофту.В горле застрял ком, в виски будто ввинчивались шурупы, а губы сами собой растянулись в напряженной улыбке. ?Анафранил? был слишком горек и хрустел на зубах словно арахис.Холодно. На улице было чертовски холодно. Мурашки по рукам подобрались к лопаткам, скрытым тонкой футболкой, и спустились ледяной прохладой по позвоночнику. И Джон знал, что надо зайти в дом, вот просто взять и заставить себя переступить ненавистный порог, порадоваться тому, что ужас, в котором он прожил несколько лет теперь не только его проблема, да вот промерзшие до костей ноги не хотели никуда идти.Мама наверняка все так же невидяще, будто в ней загасили огонь, сидела на ступеньках и таращилась перед собой.Мама впервые, наверное, впервые за все эти годы услышала не его односложные ответы, а настоящую правду о восьми годах ее отсутствия. Разумеется, Правду, ту самую, с заглавной буквы, но далеко не всю.Мама впервые поняла, что он тоже живой человек.?Или не поняла?,?— хмыкнул Джон и зарылся дрожащими пальцами в волосы, которые обысыпал крупный мокрый снег.Первый шаг дался Джону легче ожидаемого, особенно когда он заметил, что ни через дорогу, ни рядом, ни в окне первого этажа маминого дома вечного надоедливого наблюдателя его злоключений, того самого, в плиссированной юбке и растянутом вязаном свитере?— одном и том же и зимой и летом,?— больше нет.***—?Джон…—?А? Черт, все еще больно.—?Сиди. Я пойду кого-нибудь позову, горошек-то уже почти растаял.—?Да будет тебе. От сорванного ногтя и вывихнутого пальца еще никто не…—?А вдруг были случаи, а их не задокументировали, потому что тоже считали несущественными?—?…Ты правда так хочешь уйти?—?Нет. Нет, Джон. Но сейчас я с радостью что-нибудь сломала бы. Боже мой, третий час ждем! Они там совсем, что ли…—?Стиви?—?А?—?Спасибо.***Телефон долго не замолкал. Адам, очередной сосед по комнате, нахмурился, осознал, что Джону совершенно плевать на нарушенную тишину, со вздохом поднялся с дивана и в раздражении захлопнул конспект.—?Я тебе в секретарши не нанимался,?— Адам резко дернул провод. Джон закатил глаза и ловко увернулся от пролетевшей над левым ухом книги по криминалистике. —?Да, слушаю?Из трубки полился мелодичный женский голос.Лампочка над головой мигала, из-за чего мысли в черепной коробке теряли свою целостность. Чертова лампочка, на которую вечно не хватало денег, своим существованием отравляла Джону очередной вечер. А еще невыносимее стало, когда Адам плюхнулся на его кровать и ткнул острым локтем в бок.—?Ты же знаешь, что Элейн от тебя не отстанет.Обои со стороны Джона были исписаны вдоль и поперек, и кое-где свисали неопрятными полосками. После экзаменов он обязательно уберет следы своего вандализма, по крайней мере, что-то такое Джон обещал посиневшему от злости арендодателю кампуса.—?Знаю. Но раз тут есть ты, толку мне с ней говорить?—?У меня уже начинают заканчиваться мыслимые и немыслимые болезни. При следующем звонке, дружище, ты наверняка сляжешь с чумой или вторым за этот месяц аппендицитом.—?Как знать, как знать. Может, это ее остановит,?— хмыкнул он и сглотнул горчащую слюну.Джон не знал как, но матери удалось выйти на Элейн, и теперь единственная одноклассница, от общения с которой не тянуло блевать, задалась целью наладить отношения в семье Ривер. Уговоры и разъяснения на спасительницу действовали слабо, скорее наоборот раззадоривали, да настолько, что иногда ему начинало казаться, будто поговорить с матерью?— весьма неплохая идея. Но так бывало лишь иногда, когда лампочка не мерцала, и в голове не шумели обрывки давних разговоров.Определения и термины упорно обходили голову стороной, словно прокаженную. За окном весенний вечер плавно перетек в ночь и открыл в бездонном небе умытые легким дождем звезды. От цветения фруктовых деревьев свербело в носу, и Джон списывал всю псевдоромантическую блажь на прилившую к вискам и бухающую набатом кровь, а еще отчасти врожденную лень к учебе, из-за которой 128-я страница никак не хотела превращаться в 216-ю.—?Еще полчаса?— и я разрешу тебе сдать мой труп на опыты,?— он зевнул и потер переносицу.Адам сменил гнев на милость и вытащил из кармана пачку сигарет.—?Иди уже, убей в себе животное. И даже можешь не возвращать остаток, если наконец поговоришь со своей девкой,?— не отрываясь от страниц, добавил Адам МакКинон?— самый замечательный сосед за всю историю человечества.—?А без разговора можно как-нибудь обойтись? —?поинтересовался Джон и затянул шнурки.—?Можно, но не нужно,?— философски отметил Адам и по-хозяйски развалился у него на кровати.Под навесом было хорошо: крохотные дождинки не докучали, как и любопытные взгляды полуночников. За спичкой потянулась полоска тонкого дыма, похожего на вопросительный знак.Скоро семестр закончится, и придется слегка поднапрячься, чтобы собрать нужную сумму для продолжения обучения. При всей взаимной нелюбви бабушка Джона все же позаботилась о его будущем (правда, случайно: других наследников у нее просто не нашлось). Но даже с его скромными запросами до конца обучения ему вряд ли хватит тех сбережений. Кто же знал, что у денег есть такое неприятное свойство?— неожиданно заканчиваться?—?Джон?Первые десять секунд Джон тщетно пытался себя убедить, что женщина перед ним в не по размеру большом сером пальто?— плод его больного воображения. И, нет, увы, дар убеждения не сработал, особенно, когда костлявая рука крепко вцепилась в его запястье.—?Женщина, вы обознались. Извините, я Ларри.—?Джон, прекращай валять дурака,?— хрипло произнесла мама. И для себя Джон решил, что если она попробует его обнять, он не закричит, но хотя бы попытается сбежать или оттолкнуть ее. А еще, если уж сильно понадобится, в пару прыжков взберется по крыльцу на второй этаж.Только вот предательское сердце жалобно екнуло и пропустило болезненный удар.—?Джон, мне правда нужно с тобой поговорить,?— повторила она и заглянула в его глаза.За год в приюте он ?подрос, окреп и возмужал??— так бы, наверное, сказал любой близкий человек. За два следующих года злость в груди притупилась, превратилась во что-то менее экспрессивное, но более кусачее. ?В закостенелую ненависть?,?— хмыкнул он и вырывал руку из ее цепких ладоней.И за все те три года она ни разу к нему не пришла.—?Вы и так уже говорите. Но я Ларри. И разговаривать мне с вами, женщина, совсем не о чем. Я вас впервые вижу, и это наверняка какая-то ошибка.—?Ошибкой было то, что я тебе тогда нагородила. И то, как я себя с тобой вела.—?А не то, что родила? Удивительный прогресс,?— едко добавил он и заставил себя остановиться. Еще немного?— и сердце пробило бы себе путь к гортани.—?Джон, пожалуйста,?— в ее короткие кудрявые волосы вкралось еще больше седины, лицо осунулось, исчезло даже презрение из глаз. Чудеса?— да и только. Мистика какая-то. —?Я по тебе скучала. И мне очень…—?Вот через пять лет и приходи, чтобы мы с тобой были по скучанию в одинаковом положении. А я с нетерпением буду тебя ждать, мамочка. Очень-очень.—?Я люблю тебя, мой мальчик,?— произносит она так тихо, что Джону на мгновение кажется, будто он ослышался.Аг-га. Как же.Любит.До умопомрачения.Он ушел и не оглянулся, по пути сложил дважды два. Нечеловеческая щедрость и дружелюбность Адама, звонок Элейн, который продлился меньше пяти минут, и отсутствие лекции на тему: ?мать?— лучший человек на свете?.Да. Догадаться было правда очень сложно.Но что по-настоящему сложно?— это закрыть глаза на то, что от нескольких банальных слов выстраиваемая годами защита с такой легкостью покрылась трещинами.Окна их с Адамом комнаты выходили на другую сторону, но мама вряд ли осталась на территории студгородка после его ухода. И Джону не совсем понятно, почему что-то похожее на стыд запустило свои когти в район затылка, только когда он решил, что эта встреча должна стать последней.***—?И ты с ней поговорил через пять лет?Хоть рана давно уже не свежа, но говорить об этом все равно больно. Джон пожал плечами и удобнее перехватил холодящий руку пакет.—?Не совсем. Но… В общем, несказанных слов не осталось. Игры воображения, знаешь ли, могут помочь даже в самых безнадежных ситуациях.Поначалу первые полгода Джон корил себя за излишнее упрямство, а после… После пытался обвинять мать, но получалось откровенно жалко. Да и злиться на того, кто не может ответить на выпад?— бессмысленно, нелогично и еще сотни синонимов к глупости.Злость с обидой и дальше морочили бы ему голову, если бы в участок на пятый день Джона в новой должности?— он только получил звание детектива-сержанта,?— не пришло сообщение, что некий Джулиан Фоулз во время ограбления нанес Констанс Ривер, проживавшей по адресу Данмау-роад, 63, тяжелые телесные повреждения, не совместимые с жизнью.—?Джон, мне правда очень жаль.—?Вот что-что, а жалеть меня точно не стоит.Стиви нахмурилась, между ее тонких бровей залегла скорбная морщинка, которую ему так хотелось разгладить легким прикосновением.—?Как видишь, я не окончательно двинулся, тронулся, съехал с катушек, слетел с рельсов, сбрендил или прибабахнулся,?— добавил он и не знал, стоит ли это подобие признания превращать в нелепую шутку, а потом говорить, что общение с невидимыми остальным людьми?— его уникальный метод. Джон и так прекрасно знал, что на эту уловку до сих пор велся только старший констебль, и то, судя по перекошенной морде МакДональда, не всегда. Ну, или у МакДональда сильно болят зубы при его виде.В зеленых с голубым глазах проскочила искорка смеха, а щеки загорелись румянцем, когда она мягко улыбнулась и как-то совсем не по-напарнически накрыла его руку своей теплой ладошкой.—?Честно говоря, я думала, это у меня жизнь была не особо веселая, а тут ты таким поделился. Удивительно, что ты еще держишься, Джон. И долго ты ее видел?—?Да, Стиви, долго.Вплоть до того дня, когда еще совсем зеленую, живую, яркую, до умопомрачения болтливую, надоедливую, раздражающую, замечательную Жаклин Стивенсон определили ему в напарники.Потому что в тот день Джон понял, что именно он задолжал своей матери и как заставить собственную совесть исправить ошибку восприятия действительности: за столько лет вместе за одним столом они провели не больше пресловутых десяти минут.Стиви устала, у Стиви наверняка болела спина и от недосыпа кружилась голова, но Стиви держала глаза открытыми. И в них?— черт возьми, с ним такое впервые за многие годы,?— читалось участие и/или сочувствие. Джон слишком редко видел подобные эмоции, потому ему сложно их различать, и именно этим он оправдывал себя за то, что так долго и так пристально разглядывал ее лицо.С пакета горошка на пол ?скорой? накапала неслабая лужица, но боль в руке немного утихла.Стиви улыбнулась и выудила из кармана два помятых батончика ?Марс??— эта сладкоежка вряд ли бы выдержала больше шести часов без шоколада.—?Жуй уже, уникальный ты мой и незаменимый напарник,?— фыркнула она, когда Джон вяло отклонил ее предложение и всучила батончик в ладонь.И единственное, чего он по-настоящему боялся,?— нет, не заработанного благодаря Стиви диабета, не выговора от начальства, не судебного разбирательства от адвокатов чудом нашедшегося после стольких лет мистера Джулиана Фоулза за выбитую дверь, не нелепого вынужденного отпуска из-за одного несчастного пальца?— а так, скорее всего, и будет: старший констебль вряд ли упустит эту возможность,?— Джон боялся, что однажды ему придется исправлять очередную ошибку восприятия действительности.Только в тот раз ему придется искать способ, как прогнать из воображения то, что останется от Стиви.