Глава 12 (1/1)
Мир окончится не взрывом, но всхлипом*(*из поэмы Т.Эллиота ?Полые люди?)Так писали в заголовках статей, и это были чертовски правильные слова для всего, что происходило потом. Он даже нашел это стихотворение, прочитал еще и еще раз, чтобы хорошенько запомнить, это было вроде его ежедневной молитвы с момента, как она выскочила из его квартиры, пока он проверял, на месте ли зубы (ее пощечина была с виду легкой, но в голове у него гудело, впрочем, скорее всего, то были его собственные гнев, боль и отчаяние).Между замысломИ созиданием,Между чувствомИ ответом Только лишь тень.И жизнь слишком длинна.Между желаниемИ порывом,Между возможностьюИ осуществлением,Между бытиемИ исходомТолько лишь тень.Вот так кончается мир,Вот так кончается мир,Вот так кончается мир –Не взрывом, но всхлипом.Когда она позвонила, он поставил на громкую связь, и все по очереди поздравили ее, было много возгласов и радостных, почти приторных уверений, и где-то на заднем плане что-то бубнил милейший Джайлз, все было так по-домашнему просто, открыто, до тошноты правильно. Все притворялись, все до единого, и это было даже в какой-то мере красиво. Он даже подумал, не сольет ли она всю историю в прессу, не скормит ли своей ненасытной пиарщице (слила и скормила), чертова сука, гребаная лицемерка, пустышка, просто шлюшка. Мусорная Шлюшка Гвен. Вечером того дня он достал из закромов пакетик травы, так сказать, запас на черный день, и они вместе с женой раскурили одну скрутку на двоих. Они лежали в спальне, лениво болтая о том и сем, обсуждали его планы, ее планы, ИХ планы. Мир стал свежим и новым, и его это бесило, до зуда где-то под кожей. Трава его успокаивала. - Мы полые люди, - сказал он ей, проваливаясь в теплый кайф, в уютное пространство прежней жизни, которое подходило ему, как разношенный ботинок больной ноге.- Что?- Это… так правильно, то, что написано. Мы полые люди, актеры…клоуны. Мы просто говорим и делаем что-то, но внутри всегда пустота.- Это что, метафора какого-то личностного кризиса? - Нет, послушай, - он открыл планшет и прочитал ей.Она молчала, переваривая услышанное - или потерявшись в своих мыслях, трудно было сказать.– Разве нет? Мы набиты соломой и червями.- Буэ. - В переносном смысле.- Ну да. Ты так себя ощущаешь?- Но в этом есть некая истина. - Довольно отвратительная, как по мне.- А ничего на самом деле нет, - негромко сказал он. – Ничего. Только какие-то дергания в пустоте. - Почему она позвонила? – вдруг поинтересовалась жена. – Вы скучаете друг по другу? По тем временам?- Не знаю, - признался он. – Наверное, да. Она довольно странная.- Очень странная. Ты ведь знаком с ее бойфрендом? Он вообще криповый. Еще какой, подумалось ему. Она рассмеялась:- Может, я простовата для этой арт-тусовки. Правда, чувствую себя какой-то деревенской дурочкой. Но у меня от него мурашки. Я, должно быть, предвзята… Говорят, у него действительно талант.- По жизни вполне нормальный чувак. Просто с художественными понтами. - Мне всегда казалось, он типа… гей. - Это вроде секрета Полишинеля.- Нет, правда? - Ну, я лично не проверял. Она рассмеялась.- И что она в нем нашла?- То же, что и во всех своих друзьях-фриках. Она сама фрик. На всю голову. От ее выходок не знаешь, ржать или блевануть. Однажды она снялась совершенно голая, натянув на голову пару белых колготок. Честно? Выглядит как фотоархив больного маньяка. Так и ждешь расчлененки в итоге.- Да, я… видела эти фотки в интернете. Сначала решила, что это какой-то фотошоп.- Вообще, абсолютно нет. Это так в ее стиле. Она жила с девушкой. Тогда. Я слышал нечто такое. Пидор и лесбиянка. Хороша парочка. Так типично для Лондона. - А я подумала, что она просто влюбилась в тебя…Он лениво затянулся и выпустил дым. Он чувствовал себя так, словно предает Гвен, публично раздевает и разглядывает, бесстыдно и с наслаждением обсуждая достоинства и пороки. Но в этом было нечто приятное, какое-то почти садистское удовольствие. Освобождение. Свобода делать что угодно и закончить, наконец, все это – не взрывом, а всхлипом. - Могло быть и такое. - Могло? А сама она не говорила?- Не-а. Она очень труслива. - Так по ней и не скажешь.- Это Англия, детка. Они трусливы и порочны до мозга костей.- Довольно мерзкое сочетание.- Но забавное. - Знаешь, даже если бы она и правда любила тебя. И даже если бы вы с ней переспали…- Да брось.- Даже если бы вы переспали, - с легким нажимом, но без всякого раздражения повторила она, забирая у него косяк, - раз или два. Ты никогда бы не ушел к ней. Ты бы не смог ее полюбить. Она никогда тебя не получит. - Это правда. Я люблю тебя, детка. И я никогда вас не брошу.- И?- Что – и?- Вы с ней спали?Она была так проста, так искренна с ним. И говорила совершенно спокойно. Лениво, мягко, равнодушно. Он даже не чувствовал себя в ловушке. Он обжился в ней, в этой тесной медвежьей берлоге семейного принятия и любви. - Нет.- Еще нет?- Никогда - нет. - Ну, дело твое. Она на любителя, все же.- Весьма.- Она немного не в твоей весовой категории. Просто-таки огромная задница. Тебе именно это не нравится? Или что?- Да, - сказал он. – Да все. - На раз бы сошло.- Ты меня провоцируешь? Проверяешь?- А похоже на то?- Ладно, - он выдохнул облако сладковатого дыма, - Честно? Хочешь, чтобы я сказал честно? Я не думал, что у нее что-то не так с задницей. Вообще об этом никогда не задумывался. - Ты был слишком добр к ней, - вздохнула она. – Бедная девочка приняла это за какое-то чувство.- Она слишком умна, чтобы так обмануться.- И недостаточно умна, чтобы не поверить. Ты можешь быть очень милым, когда захочешь.- О, да я само совершенство.- Вот так, без иронии?- Ха-ха, - мрачно сказал он.- А Лена?Он хмыкнул.- Серьезно? Лена у нас всегда в категории ?все сложно?. - Да, она вроде бы теперь опять свободна.- И ключевое слово ?опять?.- Она уж во всяком случае, красавица…- Нет, слушай. Пихать в нее свой член – все равно что пихать его в пасть бультерьеру под метамфетамином. У нее напрочь поехавшая крыша, и она все время на антидепрессантах. Такое ощущение, что вся ее жизнь это депрессии и разочарования. Просто жесть. Она захихикала, впрочем, без особенного веселья. - К тому же, Лена понятия не имеет о контрацепции, - заметил он со злым смешком.- О да. Вот алиментов тебе сейчас и не хватает. - Господи, убереги. - Нет, серьезно. Можешь трахнуть ее, если захочешь. Можешь даже Гвен попробовать. Она так радовалась своей номинации, прямо как дитя малое. Даже нам позвонила. Я подумала, мало же ей в жизни досталось счастья. Торчать рядом с этим странным педиком и изображать какие-то отношения… Она вроде как и не женщина вовсе. Бедная, бедная наша Гвен. Она никогда не получит ни награды, ни тебя, но мне стало жаль ее. Порадуй ее напоследок. Он заржал. - Ты раздаешь меня, как ценный приз.- Только тем, кто мне нравится. И только потому, что люблю. Я горжусь тобой. Правда. Я действительно люблю тебя, глупый ты человек…- А, вот как. А что там насчет необъятной задницы?Наступила ее очередь смеяться:- И эти кошмарные наряды. И гигантские ножищи. Та еще секси леди. Ладно, ладно, ты прав, это слишком неподъемный труд. Закроем тему. Они прикончили свой косяк и обнялись. Занимались любовью долго, лениво, почти безотчетно, с отточенной за долгие годы нежностью. - Я люблю тебя, - сказал он, когда кончил. – Люблю тебя бесконечно.Мы полые люди, подумал он, зарываясь лицом в подушку. Накрывшая его беззаботная эйфория начинала отступать, и сквозь нее вновь проглянула пустота. Ему хотелось плакать – частый эффект после наркотиков, неизменное предчувствие плохого. Всеобъемлющая, прозрачная светло-серая тоска.В этом зазоре между тем, чего ему хотелось и тем, что он сделал и получил, который и был настоящей жизнью, было так пусто и страшно. В то же время его тянуло туда, окунуться с головой, сгинуть в депрессивном очаровании всеобщей погибели. Все это неважно, подумал он. Неважно, глупо, плоско. Мир без Гвен был таким… до странности пустым и некрасивым, кофе без кофеина, шоколад с заменителем сахара, фальшь, ложь, бессмыслица. Но не они ли составляли самую суть его жизни? Люди бьются друг о друга, о придуманные образы, пластиковые манекены, фарфоровые куклы, их глаза завязаны, их рты заклеены, внутри у них пусто и тихо. Она приснилась ему, словно бы напоследок решила явиться, словно зашла попрощаться. Во сне у нее была грустная улыбка и кроткий, нежный, печальный взгляд. Во сне она говорила с ним по-датски, совершенно без акцента, и слова слетали с ее губ так легко, изящно, его всегда восхищала ее неповторимая, округлая, аккуратная манера произносить любую реплику. Frigivelse, сказала она ему. Освобождение. Ты свободен, и я отдаю тебя, и ты свободен, все закончилось. Du er fri, Nik. Но я предавал тебя, хотелось ему крикнуть, я предал тебя, я отдал тебя им, всем, всем, всем, чужим, неправильным людям, я отдал тебя и радовался этому, будто оторвал от себя кусок, вырезал из себя и швырнул им под ноги, в грязь, в пыль, в ничто. Тем, кто не понимает и ни хрена не видит, не видит твоей красоты, не знает тебя, не говорил с тобой, не целовал тебя и никогда не любил так, как я - я отдавал тебя им много раз, и я виноват, только я, только я. Но это и есть освобождение, сказала она спокойно и ласково. Разве нет? Разве не этого ты желаешь?Они шли по каким-то длинным коридорам, и он без всякого изумления понял, что они вновь очутились в том клубе для фетишистов, над головами их мигали алые лампы, в коридорах было полно народа, все двигались и танцевали, взлетали голые руки, мелькали чьи-то маски, ошейники. Она шла впереди него, и опять то пропадала, то появлялась в толпе – светлые волосы над морем людских голов. Бесконечные коридоры поворачивали, он взбирался по каким-то лестницам, спускался, и всюду люди, полуголые, голые, странно одетые - танцевали и кружили, не обращая на него внимания, толкая и смеясь. Гвен остановилась вдруг, и он остановился. Ему хотелось протянуть руку и коснуться ее теплых пальцев. Она посмотрела через плечо.Теперь ты свободен. Он огляделся вокруг, в какой-то острой, какая бывает лишь во сне, панике. Им овладел тупой и безумный страх, ему стало так больно, одиноко, тоскливо. Она исчезла. Может быть, во сне он действительно плакал.